Читаем Ужин в раю полностью

Посчитал ли он, что уже достаточно подготовлен к восприятию его откровений? Или просто посчитал, что невозможно уже больше тянуть и свидетель его дел должен хотя бы в общих чертах постичь их тайный, сокровенный смысл?

Или решил, что время ужина уже близко?

— … Я в крови… Мне нельзя показываться… Там администратор… Зайди в гостиницу. Вид у тебя тоже не очень, но, по крайней мере, пятен крови нет. На первом этаже туалет. Одно окно без решётки. Надо открыть. Никто не видит. Тихо и спокойно. Коридоры тёмные. Все спят. Погуляли. Возвращаемся поздно. Идём по одному, ты — первый… Увидишь кого-нибудь — заговори с ним. О чём угодно. Меня не должны видеть. Речек здесь нет. Надо добраться. До душа. Завтра купим. Спортивный костюм. Два спортивных костюма. Ужасный город, здесь нет приличной одежды. Но на первое время… потом гардероб… всё поправимо… поправимо… Я рядом.

— … Я — Ангел Божий. Я — особый Ангел. Я — Ангел детских слёз. Молитв безнадёжно больных. Предсмертных воплей. Ангел боли. Не страшно? Страшно!

— … Я творил этот мир. О, конечно, он не совершенен. Но ведь и я не Господь. Хитрый Боженька уклонился. Он не стал связываться. Хитрый, хитрожопый Боженька… Он сказал мне: «Твори!» Полная свобода… Свобода рук… Какая здесь грязь! Неужели и это я сотворил? Не припомню…

— … Я был молод. Наивен. Как резво я взялся за дело! Резво… Дьявол смеялся надо мной. Творческий транс. Безумие. Он говорил, что проходил уже через это. И закончилось это плохо… плохо… Он говорил: «Тебя подставят. Им нужно мясо. Материя — мясо. Но это мясо умеет молиться. И проклинать. Тебя проклянут. За боль, которую ты сотворишь. Ты понимаешь это? Ты знаешь, что такое боль?» Я не знал. Я его не понял. Я ему не поверил. А Боженька смотрел на меня и хихикал в кулачок…

— … Настал день, когда я сказал Всевышнему: «Новый мир создан. Попробуй его на вкус!» Господь откусил кусочек — и нашёл вкус приятным. Он похвалил меня. Протянул мне руку. Я вытер ладонь об халат… Рука… Его рука была холодной. Вялой. Пальцы почти не сжимались. Плохой знак. Я почуял недоброе. И это недоброе… Он сказал мне: «Главная работа ещё впереди». Я не понял Его. Он сказал…

Ангел остановился. Повернулся и посмотрел на меня. По инерции (и ещё потому, что голова моя была опущена и смотрел я больше не вперёд, а себе под ноги) я прошёл ещё шаг и почти налетел на внезапно остановившегося Ангела.

Я был настолько погружён в ровное его бормотание (в непрерывном потоке которого тонули без следа и всплеска даже редкие восклицания и эмоциональные подъёмы голоса), что почти отключился от окружающего мира и потому внезапной остановки Ангела не заметил.

И не сразу сообразил, что на время он замолчал.

Ангел смотрел на меня. Минуты две, не отрываясь.

Его остановившийся взгляд, казавшийся пустым и холодным, вдруг резко сфокусировался на моих зрачках. На мгновение мне показалось, что чьи-то незримые пальцы быстро и очень жёстко надавили мне на глазные яблоки — и от боли у меня задёргались, запрыгали веки.

Я отшатнулся назад, запрокинув голову.

— Перестань! — крикнул я Ангелу. — Ты надоел! С гипнозом твоим!.. От меня и так уже мало что осталось… Я не выберусь отсюда, сели ослепну! Не выберусь!

От этой неожиданной боли я действительно почти ослеп.

И страх остаться навсегда… Навсегда с Паном… В парке. В могиле…

Я стоял, растирая намокшие от набежавших слёз веки, и только где-то через минуту почувствовал (по наступившему внезапно облегчению), что Ангел отвёл в сторону губительный свой взгляд.

— Это пройдёт, — сказал он. — Дай руку. Я тебя поведу. Минуты через две зрение восстановится. Честное слово, тебе очень повезло, что я так вовремя прикончил твой разум. Если бы он до сих пор был жив, то жарился бы сейчас в твоей черепной коробке. И визжал бы как крыса, попавшая в огонь. Ты видел крысу, которую насаживают на вертел и заживо поджаривают на медленном огне?

— Нет, — ответил я.

И подал ему руку.

Мы продолжили наш путь.

Ветки перестали хлестать меня по бокам — мы выбрались на аллею.

Белые, размытые пятна медленно проплывали то справа, то слева — аллею освещали фонари.

На миг мне даже послышались (а, может, и не послышались вовсе) чьи-то голоса вдалеке. Мужские, женские…

Как будто они шли впереди нас. По той же аллее. Но далеко впереди.

Потом голоса стихли (если, конечно, они мне и впрямь не почудились).

И потом… Я услышал шум проехавшей вдалеке машины.

И решил, что выход из парка, должно быть, уже совсем близко.

Крыса… Какое странное сравнение!

— Кто этим занимается? — спросил я. — Кто жарит крыс? Херувимы или дебильные подростки?

— Психиатры, — ответил Ангел. — На твоё счастье, они до тебя пока не добрались… Хочешь узнать, что сказал мне Господь?

Я промолчал.

— Лучше бы забыть, — продолжал Ангел. — Или вообще этого не слышать. Он сказал: «Главная работа ещё впереди. Тебе предстоит миссия посложнее, чем простое творение мира. Куда сложнее. И ответственнее. «И он сказал: «Принеси мне боль этого мира!»

— Что? — переспросил я. — Что принеси?