Пристав был сильно раздражен. Он узнал, что дело об убийстве сегодня переходит к следователю и ему придется отчитаться в проведенном расследовании. А сказать-то и нечего. Конечно же, пристав решил воспользоваться случаем и сорвать гнев на подчиненном.

Какая неслыханная дерзость! Почему инспектор позволяет себе так своевольничать? Кто разрешил ему не являться на службу вовремя? Другие инспектора были заняты, потому пристав рассчитывал на Жавеля, ждал его до восьми часов. Если бы инспектор не пропадал бог знает где, они наверняка отыскали бы верный след. Что Жавель на это скажет? Чем оправдает свой поступок?

— Можете быть уверены, — проговорил инспектор, тщательно подбирая слова, — что только очень важные причины могли помешать мне исполнить мои обязанности, как вы того требуете. Следуйте за мной, и через час я вам покажу убийцу с бульвара Ланн. Вам останется только арестовать его. Вы видите, я не терял времени даром. А что касается вашего расследования — если только вам не известно то же, что и мне, — оно и гроша ломаного не стоит.

Пристав слушал инспектора, раскрыв рот. Все, что сказал Жавель, казалось ему до такой степени невероятным, что он спрашивал себя, не насмехается ли над ним инспектор.

— Повторите, — сказал пристав, желая убедиться, что не ослышался.

— Я говорю, что поймал убийцу с бульвара Ланн.

— Но как вам это удалось?

— Послушайте, я совершенно уверен, что он у нас в руках, однако нельзя терять время. По дороге я сообщу вам все подробности, какие вы захотите узнать. В данную минуту я скажу лишь одно: человек, зарезавший старика на бульваре Ланн, человек, которого я выслеживал всю ночь и которого один из моих товарищей сторожит теперь на улице Орлеан, носит имя Онэсим Кош.

— Да вы с ума сошли!..

— Не думаю… И, когда я вам скажу, что на камине, в доме номер шестнадцать по улице де Дуэ, лежит точно такая же запонка, как та, что была найдена около трупа убитого, вы согласитесь со мной, что не мешало бы спросить Онэсима Коша, где он провел ту зловещую ночь.

VIII

Тревога

Онэсим Кош проснулся около половины одиннадцатого с тяжелой головой и затекшими членами. Всю ночь его преследовали кошмары, так что теперь он с трудом мог собраться с мыслями. В первый момент он очень удивился, обнаружив, что находится в совершенно незнакомой комнате и лежит на постели в верхней одежде. Было очень холодно. Из-за заржавленной печной заслонки торчали старые тряпки. Стены, оклеенные светлыми обоями с розовыми и голубыми цветами, были покрыты пятнами от сырости или жира. Постель была сомнительной чистоты. Из заштопанного одеяла местами торчала желтоватая вата, а на стоявшей в стороне вешалке висела грязная женская юбка. Лишь когда репортер осмотрелся, к нему вернулись воспоминания о возвращении домой, о бегстве через весь Париж по темным улицам и бульварам, о твердой уверенности, что за ним следят. Кош решил хладнокровно обдумать свое положение.

Его преследовали? Правда ли это? Или человек, с которым он столкнулся на углу бульвара Сен-Мишель, был всего лишь мирным прохожим?.. Но он же все время шел за ним! И что с того? Ведь они оба шли не по безлюдному кварталу и не по деревенской дороге! Человек этот мог возвращаться домой… И все же, когда их взгляды встретились, неизвестный невольно вздрогнул.

И снова Коша охватила тревога. Как неуютно ему было в этой комнате, в этой конуре, видавшей на своем веку много людских пороков и преступлений. Он, человек свободный и невиновный, спал на той самой продавленной постели, на которой, может быть, проводили ночи воры или мошенники, притаившись, с широко открытыми в темноте глазами и ножами в руках. Кош понимал теперь, что преступник, измученный, ожесточенный, чувствующий себя затравленным зверем, забивается в угол, чтобы уже там, притаившись, дождаться своих преследователей и внезапно броситься на них — не для того, чтобы дорого продать свою жизнь, а для того только, чтобы затопить пролитой кровью весь ужас проведенных им бессонных ночей. В уме Коша рисовалась страшная драма ареста. Он видел себя поваленным, связанным, чувствовал чье-то горячее дыхание на своем лице и начинал проникаться каким-то странным преступным геройством.

Репортер встал, подошел к окну и, слегка отодвинув штору, осторожно выглянул на улицу. По тротуару медленным шагом взад-вперед ходил человек. Боясь, что он поднимет на него глаза, Кош попятился назад, не переставая наблюдать за незнакомцем; тут ему опять показалось, что человек посмотрел на него. Холодный пот выступил у Коша на лбу. Сомнений не оставалось: этот человек поджидал кого-то, за кем-то следил, и этим кем-то, судя по всему, был он, Кош! Репортер хотел прогнать эту нелепую мысль, но не мог избавиться от нее.

Перед лицом опасности человек, чувствуя свою слабость, становится ребенком. Детство оставляет такой глубокий след, что младенец говорит в нас всякий раз, когда в силу различных обстоятельств ослабевает рассудок. Разум Коша, измученный волнениями ночи, слабел и омрачался.