Читаем Узелки полностью

Она выглядела и голос её звучал так, будто она прошла с тяжёлыми боями не одну войну, пережила голод, лишения и перенесла смертельное заболевание. Вера её в исполняемую миссию была абсолютной. Ей надо было подчиняться.

Первый час она что-то рассказывала об особых задачах молодёжи в современном обществе, задавала вопросы. Второй час мы что-то писали. Потом был обед. Очень хороший. Посуда, ножи, вилки нам подали как в ресторане.

Понемногу я начал общаться с другими ребятами. В целом мне было небезынтересно. Бессмысленно, но не скучно. Мне даже пару раз удалось задать заинтересовавшие руководителя нашей группы вопросы, один раз толково ответить на её вопрос и дать остроумный короткий комментарий во время общего обсуждения, которому все посмеялись. Я обратил на себя внимание. Помню, что, когда моему комментарию посмеялись, у меня вспотела спина и ладони. В пятнадцать лет обмен веществ работает великолепно.

К концу первого дня я познакомился с одним парнем из нашей группы, и мы прогулялись, точнее, он проводил меня до остановки, подождал со мной нужный мне автобус, а сам пошёл восвояси. Он жил в центре и учился в той самой школе, в которой проходили сборы. Он сам завёл знакомство со мной. Я бы не решился. Он выглядел старше меня, так мне показалось. Одежда его была взрослая. Чёрный пиджак тонкой кожи, модные спортивные туфли и дорогие брюки.

Он сразу завёл разговор о музыке и книгах. Я показал свою осведомлённость. Интересы наши совпали. Мы слушали одну и ту же, мало кому из наших сверстников знакомую, музыку и читали модную фантастику. Мой новый знакомый счёл меня достойным своего внимания. А он был из центровых ребят и оказался моим ровесником. Он не скрывал своего ироничного и даже насмешливого отношения к тем сборам, в которых мы участвовали, и к самим активистам. Он не лукавил и признался, что сам числится активистом исключительно из карьерных соображений. Его отец был крупным руководителем чего-то, и будущее моего нового знакомого было определённым. Он знал, что будет поступать на юридический и ему нужна биография. Он сам именно так и сказал.

Да. Мне на тех сборах все казались взрослее меня. В них было видно чёткое знание того, что они хотят и к чему готовятся. Я же ещё и не думал о том, что буду делать после школы. Впереди было больше года школьной жизни. Это казалось бесконечным сроком.

Но главное, что придавало взрослости тем ребятам в моих глазах, – это их дорогая одежда и то, как они её носили. Они носили её обычно, буднично, свободно. Тонкий кожаный пиджак моего нового знакомого был в самом лучшем смысле поношен, помят, и было видно, что он к нему относится легко, как к одному из.

У меня же к тому времени не было ни одной такой же дорогой вещи в гардеробе. Был, правда, только дерматиновый пиджак на трёх пуговицах, который, на мой взгляд, был очень похож на настоящий кожаный. Он для меня был слишком серьёзный, и я не находил повода его надевать. Себе я в нём очень нравился, но я не знал, как в нём себя вести, чувствовал в нём себя скованно, и он висел в шкафу, надёванный пару раз. К тому же он был такой твёрдый и скрипучий, что, казалось, каждое движение в нём привлекает всеобщее внимание.

Помня замечание по поводу моей школьной формы и требование, адресованное всем, одеться скромно, но со значением, я пришёл на следующий день на сборы в серых брюках от своего единственного костюма и в тёмно-синем свитере. Мне думалось, что в том свитере я похож на Эрнеста Хемингуэя с его самого известного фотопортрета, который украшал стены многих домов, в которых читали книги. Быть похожим на Хемингуэя означало – быть мужественным и романтичным, при этом небрежным и свободным в одежде. И я хотел быть таким.

На немногочисленных фотографиях того моего возраста я почти всегда стою скрестив руки на груди. В таком положении мне виделось, что мои бицепсы кажутся больше, а плечи шире.

Когда в наглаженных брюках и синем свитере я явился на второй день сборов, то сразу увидел, что все пришли одетые ещё шикарнее, чем в первый день. Мой новый приятель подошёл ко мне перед началом утренней лекции, протянул руку, мы поздоровались. Он был в светло-коричневой тончайшей кожаной куртке на молнии, голубой рубашке и при модно завязанном модном трикотажном галстуке под цвет куртки.

– Ты что, на картошку собрался? – спросил он весело.

Я не услышал в его интонации издёвки или высокомерия. Но неуправляемая волей и силой разума кровь прилила к моим щекам. Мне тут же захотелось сбежать, но было некуда. Я почувствовал себя ещё хуже, чем накануне в школьной форме. А когда изящная девочка с тонкими лодыжками и на звонких каблучках, которая из всей нашей группы мне более всего понравилась, спросила, не в поход ли я собрался, чувство позора и полного несчастья овладело душой моей.