Читаем Увидеть лицо полностью

Автобус снова мчался сквозь ливень, но в его движении уже не было деловитой уверенности, он больше походил на отупевшее от погони, измученное животное, которое гонят вперед лишь граничащие с безумием остатки инстинкта самосохранения. Петр Алексеевич то прислушивался к звуку двигателя, озабоченно покачивая головой, то с отвращением поглядывал на раскачивавшиеся перед ветровым стеклом веселенькие яркие игрушки, но чаще всего его взгляд обращался к дороге, покорно ложившейся под колеса, пустынной и прямой, как стрела, и тогда в его глазах появлялось уже прочно пустившее там корни жалобное выражение.

Все пассажиры перебрались в начало салона — так было проще общаться да и взаимное соседство несколько успокаивало. Пересел даже Алексей, но попрежнему пребывал в одиночестве — никто не захотел садиться рядом с ним. Его это задело, но лишь слегка — он был слишком занят, он размышлял.

С того момента, как автобус вновь тронулся с места, прошло чуть больше часа. Первые десять минут все переговаривались скорее механически, ошеломленные увиденным, отчаянно пытавшиеся разобраться в том, что происходит — и в одиночку, и с помощью других одновременно, отчего то и дело путались в словах и мыслях и злились. Но постепенно среди пассажиров распространилось некое подобие спокойствия, в чем-то сродни расслабленной апатии после шока. Олег, вернувшийся в свое прежнее состояние, упрочил это спокойствие легкими шуточками и прибаутками, с истинно русской щедростью присовокупив к этому початую бутылку коньяка, коя и была немедленно распита под извлеченные из сумки Светы чипсы, орешки и пирожки. Крохотную толику уделили даже Петру Алексеевичу, после чего жалобное выражение в его глазах приобрело несколько подмасленный вид.

Чуть подогретая коньяком беседа приняла более непринужденный характер — настолько непринужденный, насколько это было возможно для людей, совместно угодивших в некую неприятную историю. Но знакомились осторожно, точно шли по тонкому льду, прощупывая собеседников, пытаясь уловить фальшь, определить виноватого. Беда объединяла, но отнюдь не сближала и не вызывала слепого доверия.

Отвечая на вопросы и в свою очередь сама что-то спрашивая, Алина внимательно разглядывала остальных пассажиров, пытаясь понять, что скрывается за их лицами, словами, жестами, ощущая точно такие же изучающие взгляды — некоторые легкие и умелые, словно скальпель в руках опытного хирурга, другие тяжелые и бесцеремонные, словно копающиеся в чужих вещах вороватые пальцы. Все это чем-то походило на игру, жутковатую и в то же время интересную. Они перезнакомились, они чуть-чуть рассказали друг другу о себе (еще неизвестно, что из сказанного соответствовало истине), они строили догадки, они даже пытались смеяться, но они были совершенно чужими друг другу. Чужими и подозревающими. И останутся такими, даже если, наверное, будут ехать вместе вечность.

А что, если так и будет?

Дурочка ты, Суханова! Напуганная, паникующая дурочка!

Здесь никого и ничего нет. Только мы и дождь…

Сжав зубы, Алина задушила назойливые, трусливые мыслишки, запрятала их кудато в глубь сознания и отвернулась от окна, к которому ее взгляд против воли возвращался снова и снова. Устроившийся рядом с ней Олег что-то в очередной раз сказанул, и некоторые рассмеялись — чуть натянуто, но все же рассмеялись. Смех успокаивал. Она чуть улыбнулась, хотя сказанного не расслышала. Олег ей нравился. Не особенно привлекательный внешне, но обаятельный, он казался славным парнем — настолько славным, насколько может быть человек, постоянно глазеющий на ноги какой-нибудь из пассажирок. По крайней мере он хоть как-то пытался приободрить остальных и, надо отдать должное, у него это получалось. Простодушный и легкомысленный на поверхности, он, тем не менее, казался не так-то прост, и пошловатые, но не задевающие шуточки слетали с его языка с такой же легкостью, как и тщательно обдуманные колкости и рассудительные фразы. Чем-то он был похож на ярко окрашенную хищную рыбу, которая, вполне сытая, плывет неторопливо, выставив из темной воды высокий радужный плавник, но в случае чего плавник мгновенно мог уйти с поверхности, а вместо него вынырнуть распахнутая пасть с острейшими зубами. И тем не менее он ей нравился.