Читаем Утес – 5000 полностью

Всё дело было в его волосах. Они у педераста были… волшебные. Просто волшебные, каких не может быть ни у одного мужчины, и даже ни у одной женщины. Если бы Кузьме сейчас дали отдых от таких внезапных переживаний, отвели в безопасное место и тихо, участливо похлопав по плечу, проницательным голосом серьёзно спросили, как будто бы от этого зависели судьбы страны: «Какого цвета были волосы у того педераста?», он не смог бы сказать ничего определённого. Как описать приснившуюся ночным сном фею, от красоты которой у спящего повседневного человека до боли сжимается сердце, он просыпается от судорожной тоски одиночества посреди тёмного времени и больше не может уснуть до утра? Разве Кузьма виноват в том, что люди так и не смогли придумать окончательных слов для искренних переживаний?

Но, если бы всё-таки надо было воспользоваться непригодными приблизительными изъяснениями, то… волосы нетрадиционного были соломенно-жёлтого цвета с кремово-сливочным отливом и ярко-красными прокрашенными корнями. И самую чуть поблёскивали. Но не от волосяного жира, нет. Они как бы светились изнутри тёплым светом, создавая что-то насыщенно-глубокое для долгого приятного рассмотрения, а искусными массивными завитушками одновременно убеждали зрителя, что это ещё и, вполне возможно, вкусное кремовое украшение, как у торта. В которое непременно хотелось мазнуть пальцем и попробовать.

Заодно и кожа лица педераста была какой-то непонастоящему гладкой, благородно загорелой и тоже поблёскивающей. Не влажным блеском обычных потеющих граждан или напряжённых певцов без фонограммы, а изумительным благородным лоском, каким отливают чистокровные скакуны на журнальных фотографиях об обеспеченной жизни. Кузьма никогда не признался бы в этом, но в тот миг сладко-кондитерный педераст показался ему куда более чудесным фактом, чем пята Бога, невыразительно нависающая с неба.

– Мужчина, уделите мне минутку, – громко проговорил гей, сокращая пространство.

Кузьма не ответил, но остановился. Переходя в разговор, встреча с нетрадиционным человеком смущала Кузьму всё больше. Волшебные волосы по-прежнему манили его взгляд, но теперь вблизи он не мог открыто разглядывать их, потому что это означало бы, что он с интересом смотрит на педераста. От этого Кузьма Липатов выбрал смотреть в боковую землю, изображая серьёзно занятого человека.

– Близко не подходи, – веско сказал он.

Педераст послушно остановился метрах в десяти.

– Послушайте, – манерно-доверительно начал он, как о них обычно и представляют, – у меня задание. Особой государственной важности.

Он сделал ещё раз попытку подойти ближе, но Кузьма строго его прервал:

– Стой на месте, говорю!

– Но почему? Я не заразный, – обидчиво оправдался педераст.

Кузьма вдруг и сам задумался, почему он не хочет подпускать педераста вблизь. В отличие от социально идентичных ему мужчин, он не испытывал к гомосексуалистам злости, поскольку вообще не воспринимал их как потенциальную угрозу своему физическому благополучию. Когда-то в старших классах он жестоко подрался в чужом дворе. Его припёрли в тихом углу пятеро, заставляя отдать деньги и кроссовки. Но неожиданно для самого себя, вместо того, чтобы согласиться с превосходящей силой и своей неправотой «по понятиям», Кузьма решил погибнуть. Поэтому он сильно ударил главного из банды коленом в пах и бросился душить второго локтевым захватом, пытаясь перед смертью нанести побольше увечий будущим убийцам. В итоге всё закончилось сломанным носом для Кузьмы, вызовом скорой помощи с последующей больничной ампутацией одного из яиц у предводителя, а также уголовным делом с безразличными судебными тётками и условным сроком. Вместе с судимостью Кузьма получил бесстрашие на других людей во всю оставшуюся жизнь.

Липатов по старой памяти знал, что остальные парни, пацаны, дядьки, мужики и даже старики, постоянно соизмеряют собственную силу с другими. Они регулярно испытывают опасения, что в нужный час не смогут побороть врага и отстоять себя от сексуальных агрессий и прочих доминантных ритуалов. От этого сомнения и рождалась ненависть к педерастам, которые с задорной лёгкостью делали друг с другом то самое – самое страшное в жизни. Для Кузьмы же всё остальное человечество давно представлялось большой безопасной массой, а к абстрактным педерастам он относился даже поощрительно, видя в них досрочно сдавшихся конкурентов в борьбе за красивых баб.