Читаем Успех полностью

— А что же это, по-вашему? — спросила Арсеньева. — Не декадентство, что ли?

— Правильно! — взметнулся Геннадий. — Вот вы так и будете считать, вы, Аркадина, это ваше искреннее убеждение!

— А зритель?

— Что зритель?

— Хотелось бы знать вашу идею. О чем вы собираетесь ставить спектакль? Все-таки интересно.

— Зачем вам, Зинаида Николаевна? — сказал Геннадий. — Рассказывать идею.

Вот сделаем с вами гениальный спектакль, выключенным зрением и слухом, которых почти не касалось происходящее рядом — ни чье-то мимолетное приветствие (вошел кто-то из своих, театральных), ни даже посягательство на свободное место за столиком — здесь устроилась какая-то девушка, тоже с сардельками и кефиром.

Слух его различал сейчас, словно ловил в эфире, одну только странную ускользающую мелодию. И затем — все отчетливее — голоса.

— «Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде… словом, все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли», — говорил женский голос, а мужской отзывался ему: — «Уже тысячи веков, как земля не носит на себе ни одного живого существа, и эта бедная луна напрасно зажигает свой фонарь…»

Геннадий медленно жевал, прислушиваясь.

— Вы что-то хотели сказать? — произнес женский голос рядом. Девушка, соседка за столом, смотрела на Геннадия.

— Нет. А вы?

Девушка была маленького росточка, пигалица, с умными серьезными глазами, с сединой в волосах, однако совсем молодая лицом, может быть, лет двадцати; все путала эта седая челка.

— Мне показалось, что вы… — сказала девушка.

— Ну, давайте тогда поговорим.

— Нет, не обязательно. Просто мне показалось, что вы улыбаетесь, вернее, смеетесь, и я подумала…

— Нет. Я не смеюсь. У меня нет чувства юмора, — сказал Геннадий.

— Что, никогда не смеетесь?

— В отдельных случаях. — И Геннадий улыбнулся.

— До свидания. — Девушка уже поднялась, забрала свою сумку.

И опять в необъятном эфире, из всех его мыслимых звуков и голосов отделилась странная ускользающая мелодия.

— «Я одинока. Раз в сто лет я открываю уста… и мой голос звучит в этой пустоте уныло, и никто не слышит… И вы, бледные огни, не слышите меня…»

— «Как пленник, брошенный в пустой глубокий колодец, я не знаю, где я и что меня ждет…» — читала по тетрадке Алла — Нина Заречная, и Олег Зуев — Треплев стоял рядом, и остальные актеры сидели на прежних местах. Шла репетиция.

— «Это что-то декадентское», — произнесла Зинаида Николаевна. Спохватилась: — Пардон, это я уже говорила. — Нацепила очки, прочла: — «Серой пахнет. Это так нужно?»

— «Да», — отвечал Треплев — Олег.

— «Да, это эффект!» — Зинаида Николаевна посмеялась смехом Аркадиной.

— «Мама!» — вскричал Треплев.

— «Мама!» — повторил, заметался по сцене Геннадий. Вскочил на стул: — «Пьеса кончена! Довольно! Занавес!»

— Так и делать мне? Вскакивать на стул? — спросил Олег.

— «Виноват! — продолжал, сойдя со стула, Геннадий. — Я выпустил из вида…» Как там дальше?

— «Виноват! — сыграл Олег. — Я выпустил из вида, что писать пьесы и играть на сцене могут только немногие избранные. Я нарушил монополию! Мне… я…»

— «Что с ним?» — спросила Зинаида Николаевна.

— «Ирина, нельзя так, матушка, обращаться с молодым самолюбием… Ты его обидела», — прочла помреж Галя.

— «Он сам предупреждал, что это шутка, и я относилась к его пьесе, как к шутке. — Зинаида Николаевна надела очки. — Теперь оказывается, что он написал великое произведение! Скажите пожалуйста!»

— «Он хотел доставить тебе удовольствие», — прочла помреж Галя.

— «Да? Однако же вот он не выбрал какой-нибудь обыкновенной пьесы, а заставил нас прослушать этот декадентский бред, — произнесла Арсеньева. — Ради шутки я готова слушать и бред, но ведь тут претензии на новые формы, на новую эру в искусстве».

— Ну-ну? — сказал Геннадий.

— «А, по-моему, никаких тут новых форм нет, а просто дурной характер».

— Что вас смущает?

— Давайте договоримся, — сказала Арсеньева. — Это что, действительно, бред или не бред? Как мы должны к этому относиться?

— Кто «мы»?

— В данном случае зрители.

— Но вы не зрители. Вы Аркадина, Ирина Николаевна.

— Но я хочу понимать, что мы играем.

— Хорошо, я вам объясню. Это не бред. Это произведение талантливого человека, новатора. Он новатор для своего времени… Вот видите, вы усомнились. И правильно. Его никто не понимает — ни собственная мать, ни любимая девушка, ни тем более этот преуспевающий беллетрист, ваш любовник. Никто! Его распинают на этом дощатом помосте, как распинали всегда бездарности талантливых людей.

— Погодите, — сказала Арсеньева. — Это все очень субъективно.

— А вы как хотели?

— А мы хотели играть, простите, Чехова.

— А что вы знаете про Чехова и почему вы говорите за него? Я думаю, ему бы как раз понравился наш замысел. Почти уверен! — заявил Геннадий уже тоном завоеванного превосходства, хотя торжествовать победу было рано. — Если есть еще вопросы, пожалуйста!

— Спасибо, все ясно, — сказала Арсеньева, захлопнув тетрадку, как бы подводя итог экзамена. И поднялась.

— Сядьте, пожалуйста, — сказал Геннадий, — я вас не отпускал.

— Что? — обернулась она.