Читаем Успех полностью

В боковом зале, где четверть литра вина стоила на десять пфеннигов дороже, Рези, возведенная после ухода Ценци в звание кассирши, заявила обоим посетителям, что, к сожалению, через десять минут придется закрывать, так как «полицейский час» нынче наступает раньше. Но оба гостя все же сумели доказать, что они могут посидеть даже при спущенных железных ставнях, даже при потушенном электричестве, даже при свете обыкновенных свечей.

Заботливо обслуживаемые Рези, они крепко выпили и излили свою душу. Кленк с интересом читал книги Тюверлена и относился к ним неодобрительно. Тюверлен с интересом следил за судебной деятельностью Кленка и относился к ней неодобрительно. Они понравились друг другу. Оказалось также, что им нравится одно и то же вино. Они констатировали, что в жизни ничего нет, кроме самого себя, и оба нашли, что этого вполне достаточно. Кленк был Кленк и писался — Кленк. Тюверлен был Тюверлен.

— К чему, собственно, вы пишете книги, господин Тюверлен? — спросил Кленк.

— Я ищу выражения своего я, — сказал Тюверлен.

— А я выражал свое я в судебной деятельности.

— Вы не всегда удачно выражали свое я, господин Кленк, — сказал Тюверлен.

— Что вы имеете возразить против моей судебной деятельности? — спросил Кленк.

— Она была лишена корректности, — сказал Тюверлен.

— Что такое «корректность»? — спросил Кленк.

— Корректность, — сказал Тюверлен, — это готовность в известных случаях давать больше, чем вы обязаны, и брать меньше, чем вы вправе.

— Вы требуете слишком большой роскоши от скромного человека, — сказал Кленк.

— Хотелось бы знать, — сказал несколько позже Жак Тюверлен, — неужели приятно бродить по свету в качестве крупного экземпляра полувымершей породы зверей?

— Чудесно! — убежденно сказал Кленк.

— Иногда это, вероятно, в самом деле бывает чудесно, — с завистью сказал Тюверлен.

— Знаете, — сказал Кленк, — ведь я и в самом деле помиловал бы вашего Крюгера. Я ничего не имел против этого человека.

— Если вы соблаговолите вспомнить, — сказал Тюверлен, — я в своем очерке не утверждал противного.

— Ваш очерк — превосходный очерк, — с уважением отозвался Кленк. — Каждое слово — ложь, и звучит при этом так живо. Ваше здоровье!

— Знаете, — снова заговорил он, — если ваша Иоганна Крайн похожа на вас, нам следовало бы написать ей открытку.

— Слава богу, она совсем иная, — сказал Тюверлен.

— Жаль, — сказал Кленк и задумался над вопросом, кому бы еще можно было написать открытку. Но ни Флаухеру, ни Кутцнеру, ни Феземану открытки посылать не стоило.

Раздался шум. Двое запоздавших посетителей требовали, чтобы их впустили. После некоторых переговоров Рези наконец согласилась впустить их. Это были фон Дельмайер с Симоном Штаудахером. Кленк находил, что этот Симон, парнишка, был просто-напросто сопляк. Но этот сопляк был его детенышем. Того, другого, не было больше на свете, а этот вот сопляк сидел здесь, живой, из плоти и крови. И это радовало Кленка.

Фон Дельмайер был потрясен судьбой, постигшей его друга Эриха Борнгаака. Его нельзя было оставлять одного, и Симон уже всю первую половину ночи таскал его по закрытым ресторанам. Фон Дельмайер немало успел пережить. Но то, что Эрих Борнгаак перестал существовать, было первым, что задело его душу. Можно было считать до десяти, можно было считать до тысячи, — на этот раз Эрих Борнгаак не встанет.

— По-французски он говорил, как парижанин, — рассказывал фон Дельмайер. — Когда мы с ним в Париже были однажды в публичном доме, все мальчишки приняли его за француза! — Его свистящий смех пронесся по комнате. — Самое замечательное, — в печальной задумчивости проговорил он, — что у него были крашеные, наманикюренные ногти.

Симон Штаудахер любил Эриха. Он злился на отца, который сидел так важно, потому что оказался прав. Быть правым может каждый осел. Важно не это, важен шик. Еще немного — и Симон Штаудахер хватил бы своего отца бутылкой по покрытому скудной растительностью черепу. Несмотря ни на что, прав был вождь, а все остальные — просто трусы.

— Устав полевой службы, — заорал он, — гласит: «Ошибка в выборе средств не так преступна, как бездействие»!

— А я вот сижу в Берхтольдсцелле и бездействую, — с усмешкой произнес Кленк.

Голое лицо Тюверлена разгладилось. Он не знал, что существовала инструкция, в которой военная мудрость так обнаженно признавала преимущества войны над миром.