Читаем Успех полностью

Ничего не осталось и от того мира, из которого я явился. О, мы еще крутые, и я в самом деле ненавижу жлобов (как и они меня — теперь я это ясно вижу. Скоро они до меня доберутся. Они выжидают. И я выжидаю тоже. Я живу в постоянном страхе насилия. На прошлой неделе в сквере какой-то парень резко двинулся на меня, и я едва увернулся, вскинув руки, словно защищаясь от удара. Парень растерялся, выглядел озадаченно; он всего лишь хотел спросить, как пройти к метро. Любая уличная потасовка — а их теперь много каждый день: мир достиг точки кипения; люди становятся все гаже; кругом пьяницы; кругом отчаявшиеся, изверившиеся — бросает меня в пот и обращает в бегство. По возможности я стараюсь не выходить ночью. Там, в ночи, ждут люди, которые хотят расквасить мне лицо. Люди, ждущие того, чтобы причинить мне вред), но мы всегда были небогаты, а отец потратил последнее, этот херов ублюдок (теперь на очереди мой язык: скоро от него ничего не останется). На его время денег хватило. На мое уже не хватит. Покорно благодарю. Теперь я жалею, что так мало учился и ничего не достиг. Но, ничего не делая, ничего и не достигнешь. А я думал, что люди и не должны ничего делать. Теперь все не так.

Вы, наверное, думаете, что и моя сексуальная жизнь блистательна и полна до краев по сравнению с безрадостной и скудной жизнью Теренса. Вы, наверное, думаете, что, когда дело доходит до койки, мне нет равных. Что ж, согласен, когда-то оно так и было (к примеру, все, что я говорил о своей выдающейся внешности, это факт, поверьте. Я действительно замечательно хорош собой). Было время, когда меня считали самым изощренным по своей части в Лондоне — педики со всей округи съезжались к Торке, только чтобы поглазеть на меня, убедиться: все, что обо мне говорят, правда (правдой оно и было); любая девчонка, любая была моя, стоило мне кивнуть, улыбнуться, стоило чуть-чуть поманить ее своими тонкими пальцами музыканта или художника. Одновременно изящный и атлетичный, гибкий и несгибаемый, то послушно-покорный, то угрожающе-строгий, я был, по их словам, «чудом», наделенным дивным талантом к сексу и игре. Но потом это тоже вышло мне боком, и я оказался не пришей не пристегни: печальным клоуном и изгоем. В последнее время у Торки со мной обращаются как с дерьмом.

Почему? Неужели все это — следствие одного и того же? (Вдруг мне пришлось отвечать на все эти вопросы. Почему? Может хоть кто-нибудь сказать мне — почему?) Я понимаю: то немногое, что в моей жизни еще осталось, ждет своей очереди уйти и лишь караулит подходящий момент — чтобы было больнее. Первым делом я заглядываю на кухню, и она кажется до боли знакомой и до боли раздражающей, словно всю ночь я томно грезил о вилках и ложках; и большие и малые неправды прошлого ждут своей очереди, чтобы ткнуть в меня пальцем.

А Терри? Что с ним такое происходит? Нет, не говорите. Не говорите мне, что он преуспевает. Ради бога, не говорите мне этого.

Хотя, возможно, я и был склонен представлять своего названого брата в насмешливо-невыигрышном свете, его бесталанность, глупость и непривлекательность наверняка коснулись своим дыханием этих страниц, будь то при моем участии или без оного. И вновь правдивость становится лейтмотивом моих даже самых беглых описаний его личности. Он действительно так выглядит! Его мерзкие волосенки редеют час от часу; богатая палитра его зубов (она хранит все оттенки дешевой стоматологической работы, постепенно как бы окрашиваясь невидимыми чернилами, по мере того как кость снашивается, а пломбы проступают все ярче), темными конусами торчащих из металлической гекатомбы его челюстей, жалобно опущенные уголки губ, пугающе малярийные белки глаз. Все на месте. Слово ЖЛОБ накарябано на его низком лбу. Одновременно безвольный и агрессивный, настолько же трусливо-сентиментальный, насколько угрюмо-грубый, лишенный каких бы то ни было генетических корней, всякого представления о нормах благовоспитанности, Теренс не более чем представитель ценностей, которые первыми завладели его существом.

Но жлобы побеждают. И дела у Терри, разумеется, «идут хорошо». Он преуспевает. Разумеется. Он показал, что способен продемонстрировать качества, необходимые для успеха. Он показал, что готов торговать отпущенным ему временем. У него все прекрасно.

Постараюсь отныне и впредь говорить правду. Дела зашли слишком далеко, чтобы лгать, и я должен защищаться, как только смогу. Попытаюсь. Но станете ли вы слушать меня? Нет, полагаю, теперь вы станете больше доверять голосу Теренса с его мрачной верностью фактам, чем моему, которому всегда нравилось лишь слегка касаться поверхности происходящего.

А Урсула?

— Урсула, — сказал я ей в коридоре (я слишком долго прятался от нее), — почему ты больше не приходишь ко мне по ночам?

Она повернулась, старательно избегая встречаться со мной глазами. Мне был виден чахлый пробор в ее волосах, и пахло от нее, как пахло когда-то, — улицей.

— Не могу, — ответила она.

— Можешь, — сказал я… — можешь. Ты его не разбудишь. Ты не разбудишь его.