Но как ни таинственно было организовано бегство, все же оно не скрылось от наблюдательности слуг гостиниц и некоторых встававших рано торговцев. Результатом чего в хвосте шествия обнаружилось появление целой вереницы ручных тележек, переполненных хлебом, мясом, винами и различного рода провизией. Трихтер, шедший впереди всех, обернулся, узнал знакомого содержателя питейного дома и сдержал улыбку удовольствия.

- Вот так маркитанты! - сказал он самым небрежным тоном.

Но, минуту спустя, он уже оставил, неизвестно под каким предлогом иноходца, на которого уселась Шарлотта, пропустил мимо себя всю толпу, подошёл к трактирщику, велел налить себе стакан водки, опрокинул его и пустился догонять свою возлюбленную.

В Неккарштейнахе остановились немного отдохнуть. Дорога подвела животы студентам, и съестных припасов из Гейдельберга, ввиду настоятельной потребности их поглощения, хватило им только заморить червячка. А у трактирщиков в Неккарштейнахе было съедено все до последнего цыплёнка и выпито все до последней бутылки.

Подкрепившись таким образом, студенты продолжали путь.

Они шли ещё часа четыре с лишним, затем подошли к перекрёстку.

- Вот так штука! - сказал Трихтер. - Дорога-то разветвляется. Куда теперь идти, направо или налево? Я стою в недоумении, как Буриданов осел перед стогом сена и водой.

В эту минуту вдали послышался конский топот. На дороге снова показалось быстро приближающееся облако пыли, а через секунду можно было различить и всадника: то был Самуил.

- Виват! - заревела толпа.

- Куда теперь идти? - спросил Трихтер.

- Следуйте за мной, - сказал Самуил.

Глава сорок третья

Тайны одной ночи и одной души

Что же делал Самуил со времени своего отъезда из Гейдельберга?

Накануне вечером он вернулся в Ландек к семи часам, так что не прошло и полных суток с того момента, когда он выехал из Ландека.

Он имел ещё время зайти в хижину Гретхен.

Пять минут спустя после выхода его из хижины Гретхен, пригнала домой стадо коз. Сегодня она вернулась раньше обыкновенного, не дожидаясь наступления ночи. Она ощущала с самого утра какое-то необъяснимое недомогание, вследствие которого она лишилась сна и аппетита. В продолжение всего дня её трепала лихорадка. Она чувствовала себя и возбуждённой, и разбитой.

Подоив и убрав коз, она вошла в хижину, но скоро опять вышла на воздух: она нигде не могла найти себе места.

Эта знойная июльская ночь дышала томительной истомой, чувствовалась несносная духота, не было ни малейшего ветерка. Только слышалось немолчное стрекотание кузнечиков, раздававшееся изо всех щелей растрескавшейся земли. Гретхен ощущала какую-то странную сухость во рту: внутри у неё всё жгло, но ей не хотелось пить, она была страшно утомлена и изнурена, но ей не хотелось спать.

Во всей природе была разлита какая-то таинственная, сладострастная нега. В гнёздах постепенно смолкало любовное чирикание птиц. Голова кружилась от одуряющего аромата трав. Сквозь прозрачную дымку воздуха виднелась мягкая небесная синева.

Гретхен хотела пойти домой и не могла тронуться с места, она сидела на траве, как околдованная, охватив руками колени, ничего не видя, ни о чём не думая, вперив неподвижный взор в звёздную даль. Она страшно страдала и сама не знала причину тому. Ей хотелось рыдать, ей казалось, что рыдания облегчат её муки, она пробовала заплакать, но слез не было. Наконец, после отчаянных усилий, она почувствовала, что слеза увлажнила её сухие, воспалённые глаза.

Удивительнее всего казалось ей то, что она не в состоянии была отогнать от себя назойливые воспоминания о Готтлобе, об этом молодом пахаре, который сватал её прошлый год. Почему ей было и сладко, и больно думать теперь о нём, когда она до сих пор была к нему совершенно равнодушна?

Почти месяц тому назад Готтлоб, встретив однажды Гретхен, робко спросил её, не наскучило ли ей одиночество и не изменила ли она своих взглядов на замужество. Но она ответила ему, что теперь свобода ей кажется ещё милее.

Тогда Готтлоб сообщил ей, что его родители все уговаривают его жениться на девушке из одной с ним деревни, Розе. Гретхен выслушала эту новость совершенно равнодушно, не ощущая никакой ревности. Она даже искренне советовала Готтлобу исполнить желание его родителей, причём ей и в голову не приходило, что женитьба Готтлоба могла уязвить её самолюбие. Напротив, она была бы очень рада видеть, что этот честный парень утешился с другой и живёт с ней в счастье и довольстве.

И после этой встречи с ним, она не иначе, как с радостным чувством, думала о возможной женитьбе Готтлоба.

Почему же сегодня её охватывает какое-то горестное сожаление при мысли о Готтлобе? Почему она не может без содрогания представить себе Готтлоба в объятиях другой женщины? Почему, наконец, она не в состоянии отогнать от себя неотвязчивую мысль о Готтлобе, которая всюду преследует её, как назойливая муха?