Фыркнув, я покачал головой. Хуй Зяба хоть одну ошибку найдет, потому что знает, что Шпилевский его боится. Шпилевский вообще всех боится. Даже Щенкова, который иногда выебывается на него, когда старшаков нет в школе или они съебываются покурить в туалет. Я, бывает, заступаюсь за Шпилевского, хоть это и не принято. Но если Зяба или кто еще из старших начинает его чморить, то лучше не лезть. Себе же хуже будет. Вот и сейчас все настороженно следили за их диалогом. Кукушка, если и слышала, то нихуя не делала, как и всегда. Я давно уже привык, что она закрывает на все глаза. Может, боится старшаков, а может, просто такова её гнилая натура.

– Хули ты на меня не смотришь, когда я с тобой разговариваю, а? – в голосе Зябы прорезались визгливые и недовольные нотки. Шпилевский, вжав голову в плечи, побледнел, понимая, к чему все идет.

– Пишу же, – еле слышно повторил он, робко смотря на Зябу.

– Пиши, ебасосина, – Зяба удовлетворенно хмыкнул и, повернувшись к Дэну, тихо добавил: – Пиздец, чмо, а?

– Не пацан, – подтвердил Дэн. – Даже Щеню боится до усера. Нахуй таким быть. Удавился бы и все.

– Куда ему, – заржал Зяба и приклеил на рожу лягушачью улыбку, когда Кукушка в который раз повернулся. – Лариса Пална, а можно выйти?

– Сиди, Зябликов. Школа только началась, а ты уже сбежать хочешь, – рассмеялась Кукушка и, чуть подумав, кивнула. – Ладно, иди. Только недолго. Сейчас будет подведение итогов…

– Кому они, нахуй, всрались, – буркнул Зяба и, вставая, влепил мне леща. – Хули расселся, Ворона? А ну пропусти.

Я, сжав зубы, чуть сдвинулся к Щенкову, хотя и понимал, что Зяба просто ищет повод, как и все. Но сегодня я ему его не дам. Может хоть доебывать будет меньше.

– Во! Другое дело.

Смех Зябы – это отдельная пытка. Меня начинает колотить сразу же, как я его слышу. И до сих пор, просыпаясь ночью от кошмара, я снова слышу его. Хуй знает, когда забуду. Да и забуду ли.

Уже дома, складывая в книжный шкаф выданные учебники, я заметил толстую тетрадку на девяносто шесть листов. Синюю обложку покрывал слой пыли, а в правом верхнем углу моим почерком было выведено: «Дневник».

Внутри были исписаны только две страницы. Первая запись после того, как я вернулся от маминой подруги, и вторая, после того, как Зяба с Котом спиздили мои новенькие зимние ботинки, из-за чего я возвращался домой в сменке, потом простудился и проболел две недели. Еще и пизды получил за пропажу. Почему я не выбросил тетрадку? Вспомнил. Её мне посоветовала вести как раз мамина подруга, начитавшаяся переводов немецких журналов о психологии, подшивка которых обнаружилась в районной библиотеке. А не выбросил я дневник потому, что после переложения на бумагу произошедшего за день мне становилось легче.

Я вырвал те две страницы и, подумав, сел за стол и взял любимую отцовскую ручку, которую он мне подарил в седьмом классе. Ручка была дорогой, и отцу её подарили на заводе за успехи цеха, которым он рулил. В школу я её никогда не брал, потому что знал, что рано или поздно Зяба, Кот или еще кто-то обязательно найдут её, спиздят или поломают. А ручка была хорошая, только стержни приходилось подрезать. Те, что продавались в магазинах, были слишком длинными.

Родители никогда не шарились по моей комнате. Знали, что я не курю, не пью и клей не нюхаю. Поэтому на дневник никто не обратил внимания и не выбросил, пока я был в деревне на каникулах. На секунду мне подумалось, что это знак. Знак, что не стоит держать в себе ненависть, боль или страх. Надо излить его на бумагу и забыть, как о страшном сне. Если родители меня не слышат, то пусть услышит эта синяя тетрадка.

Подумав, я решил вести дневник не так, как принято. Пусть это будут заметки о моей жизни, об уродах, которые её населяют. Может, их кто-то прочтет потом, или на меня накатит ностальгия по школе… Конечно, блядь! По этому говну я никогда скучать не буду. Зато буду считать дни, когда все кончится.

Глава вторая. Люди и звери.

С детства и до последнего звонка меня всегда окружали люди и звери. Отличить их было просто, несмотря на то, что и те, и те были двуногими, могли говорить, дышать и думать. Люди оставались людьми при любом пиздеце. А звери становились злее. В школе тоже были люди, хоть и немного, и звери.

Лёня Шпилевский. Пусть его хуесосили, оскорбляли, обоссывали, издевались и избивали, он все равно остался человеком. Да, хилым. Да, трусливым. Но он никогда не уподоблялся тем, кто измывался над ним.

Шпилевский был евреем. Настоящим таким. Носатый, с вылупленными глазами и обрезанным хуем, в чем мы убедились, когда Кот дал упирающемуся Шпилевскому пизды в раздевалке и стащил с него трусы. Случилось это в шестом классе и стало отправной точкой. С этого момента уроды поняли, что Шпилевский не дает сдачи. Он никогда не кричал, не звал на помощь, не отбивался. Вместо этого он терпел и молчал. Даже когда было больно, что дико бесило Зябу и Кота. Глаза предпочитал доебывать тех, кто хоть как-то реагировал. Меня или Щенкова. Мы были его ебанными любимчиками. Шпилевского он чаще всего игнорировал.