Читаем Ураган полностью

— Ах! Жарко как! — томно воскликнула девушка и, взяв с подоконника веер из сандалового дерева, поднесла его Братишке Яну. Она подвинулась к нему, хихикнула и попросила:

— Помашите, пожалуйста.

У Братишки Яна сладко забилось сердце. Он быстро раскрыл веер, начал обмахивать ее и так переусердствовал, что сломал пять пластинок. Ай-чжэн припала к столику и покатилась со смеху:

— Ай-яй-яй! Мама! Умру, умру! Какой неловкий, какой смешной!

В одной шуточной народной песенке поется так:

Каждая обольстительница отлично знает это. Ай-чжэн же была большим мастером своего ремесла. Развратный японский жандарм обучил ее всем приемам обольщения. А для такого простого деревенского парня, как Ян, особого искусства и не требовалось. Довольно было одного смеха, чтобы кровь у Братишки закипела. Он отшвырнул веер и рывком повернулся к девушке. Ай-чжэн отстранила его, перестала смеяться и кокетливо надула губки:

— Вы с ума сошли! Что вы хотите делать?

Но глаза ее продолжали манить. Братишка Ян схватил ее за руки и потянул к себе.

— Мама! Спаси! — вдруг завизжала Ай-чжэн.

Дверь распахнулась. Вбежали старшая и младшая жены Хань Лао-лю.

— Что здесь такое? — пробасила старшая.

— В чем дело? — пискнула младшая.

Братишка Ян выпустил Ай-чжэн. Она запрокинулась на кан и, падая, с грохотом перевернула столик. Суп, водка, уксус, соя — все полилось на пол, брызнуло на одежду. Даже на обеих жен попало.

Комната наполнилась народом.

После искусно разыгранного обморока Ай-чжэн вскочила и с рыданиями кинулась в раскрытые объятия матери. Но так как слез у нее не было, она все время прятала лицо и, топая по полу босыми ногами, кричала:

— Мама! мама!

Перепуганный Братишка бросился к двери.

— Куда это ты хочешь бежать? — преградила ему дорогу старшая жена. — Презренный трус! Ты задумал издеваться над моим бедным ребенком! Пришел в глухую ночь в почтенную семью и хотел изнасиловать невинную девушку! У тебя только обличье человечье, а внутри ты пес, кровожадный пес! Ей ведь только девятнадцать лет. Она еще нераспустившийся цветок. А ты решил сделать так, чтобы ее нельзя было выдать замуж. Негодяй!

В пылу гнева и возмущения оскорбленная мать убавила возраст дочери, по меньшей мере, лет на пять.

Когда крики, визг и рыдания дошли до предела, появился Хань Лао-лю. За ним по пятам, как грозный страж преисподней, следовал Ли Цин-шань.

Ай-чжэн бросилась к отцу с криком «папа!» и снова разразилась безутешными рыданиями.

— Пулей тебя убить! — надрывалась старшая жена, вцепившись в волосы Братишки Яна и царапая ногтями его левую щеку.

— Ножом тебя зарезать! — вторила ей младшая жена, проделывая ту же операцию над его правой щекой.

— О… о… у… у… папа! Куда мне от срама лицо девать? — вопила Ай-чжэн.

Хань Лао-лю произносил только один звук «о!..», выражающий полное недоумение и растерянность.

Вся эта четверка представляла отлично сыгранный оркестр.

— Я тебя за человека считал, — проговорил наконец Хань Лао-лю, — я для тебя ничего не пожалел, пригласил обедать в порядочный дом. Вот чем ты отплатил мне, неблагодарный! Поистине у тебя только лицо человеческое, а сердце хищного зверя. Ты покусился на мое дитя! Ведь ты преступил государственный закон! Известно тебе это? Ли Цин-шань!

— Я здесь! — вынырнул из-за его спины управляющий.

— Свяжи этого прелюбодея и отведи в бригаду. Если бригада не примет, вези в уездный город. Поистине небо перевернулось над нашими головами!

Ли Цин-шань и повар связали Братишку Яна и толкнули в другую комнату. Туда же устремились и все домочадцы.

Хань Лао-лю величественно воссел на край южного кана, того самого, на котором Братишка Ян дважды был почетным гостем и перед которым стоял сейчас, как преступник на суде.

— Ты сам скажи: если человек имел преступное намерение изнасиловать крестьянскую дочь, что ему за это полагается? — тоном сурового судьи спросил помещик и для большей убедительности взмахнул над головой Яна палкой, не раз гулявшей по его спине во времена Маньчжоу-го.

Тот молчал.

— Говори! Замок тебе на рот повесили, что ли? — толкнул его в спину Ли Цин-шань.

— Маху дал, немного лишнего хлебнул…

— Идите спать! — сурово повелел домочадцам мужского пола Хань Лао-лю и, обернувшись к женщинам, уже более милостиво добавил: — Вы тоже ступайте. Ты, Ай-чжэн, поди отдохни, бедняжка. Время позднее. Не огорчайся. Отец рассчитается за тебя. Ступай!

Все разошлись.

— Теперь принеси кисть и бумагу. Запишем его показания, — приказал помещик управляющему.

Ли Цин-шань принес бумагу, кисть и развел тушь. Хань Лао-лю присел к столику и, ни о чем не спрашивая Яна, быстро составил «показания» и передал бумагу управляющему:

— Тут все записано, что он мог бы сказать. Прочти ему и пусть приложит палец.

Управляющий почтительно принял бумагу и огласил: