Читаем Умру вместе с тобой полностью

– Мне очень жаль… Но я… Не заставляйте меня унижаться, объясняя вам… Потому что солгать вам я не могу, а сказать так, как есть…

– Не надо, – ответила мать тихо. – Наверное, все это было просто ошибкой.

– Нет, только не ошибкой, – ответил полковник Лоуренс.

Мещерский, уже став врачом, потом часто думал о той ночи в Месопотамии. О том, как у них там не сложилось, хотя они оба этого желали. Он же видел, как они глядели друг на друга. Он много читал про этого Лоуренса Аравийского – и сплетен в прессе тоже. Это воплощение мужества и отваги, этот герой пустынь… Ну конечно же, тридцать две раны на теле, зверские пытки в турецком плену. Попробуйте это, испытайте. Разве вы останетесь целым? Здоровым? Разве вы сохраните в себе способности, которыми мужчины гордятся, ради которых они готовы умереть?

Мать, княгиня Вера Николаевна, смотрела на него с фотографии строго и ясно, словно предупреждая – не валяй дурака, мой сын. Она снова была в миссии Красного Креста – под Лахором. А он, Сергей Мещерский, околачивался здесь, на Золотом Берегу. Лечил! И слышал эти ритуальные чертовы барабаны.

– Они здесь, Серж Серже! – тревожно вещал великан фельдшер Ахилл. – А мистер Бенни – он ходить один! Они убивать его! Они убивать нас всех!

«А что вы хотели, батенька, это Африка…» — это многозначительно ехидным тоном говаривал Владимир Унковский – «русский доктор на просторах лесов и саванн». И выкладывал из походного чемодана номер эмигрантской газеты трехмесячной давности с главами поэмы Саши Черного «Кому в эмиграции жить хорошо». Вздевал пенсне на нос и декламировал стихи Саши Черного:

«В просторах вольной Африки – врач первый человек. Как шаха на носилочках внесут в село гвинейское. Навстречу население гремит в жестянки ржавые, приветствует врача!»

— Сашка Гликберг… Сидели мы с ним в кафе на Монмартре, Сереженька. Я как раз в отпуск приехал. Так он меня все расспрашивал: ну, как там ты в Африке, душа моя? Они ж поэты, как дети – все сразу в строку вставляют, всякое лыко. Вот, обессмертил теперь меня в своей поэме.

Как сыч в лесу таинственном один я там торчу!

За два-три года в Африке лишь раз от попугая я добился слова русского!

Попугай доктора Унковского улетел в дождевой лес в прошлом сезоне. А словцо он и правда русское знал. Крайне неприличное. Не при дамах сказанное. Но приводившее Бенни в дикий восторг.

Как шшшшшшшшшшшшаха на носилочках внесут…

И вынесут тоже. Вперед ногами.

– Где мистер Бенни, Ахилл? – спросил Мещерский, растерянно озирая палатку.

– У костра. Они его видеть. Он нарочно так – чтобы они его видеть! Он их не видеть, а они его – да!

Мещерский вышел в африканскую ночь.

Африка… дождевой лес… небо в алмазах. Где там Плеяды? Просека, которую прорубили лесозаготовители, вклинивалась в тело джунглей, словно что-то чужеродное. Эти великолепные деревья, что рабочие валили десятками так нещадно, истребляя всю эту красоту. Черное дерево, красное дерево. Мартышки визжали в кронах, оскорбляя их, призывая на их головы кары всех древних африканских лесных богов.

Все вырубят и разобьют плантации. Посадят какой-нибудь чертов кофе.

– А я не пью ваш кофе! – орал Бенни. – Я люблю чай с молоком!

Молока не было на лесозаготовках. И в конторе администрации пили виски и бренди. И чай. Английские традиции незыблемы даже в глухом лесу.

Лагерь лесозаготовителей терялся во тьме. Темнокожие рабочие прятались под навесами, большинство уже удрало, лишь заслышав боевые тамтамы. В больничной палатке оставалось двадцать шесть человек, подкошенных лихорадкой и дизентерией. Управляющего и его помощника вчера отправили на носилках в колониальную больницу. Из всей администрации остался лишь Бенни Фитцрой, начальник охраны администрации. У него вообще не было никаких подчиненных. Ну, в смысле, белых – «оброни». Он был один – их защитник и телохранитель.

Но Бенни Фитцрой, насколько Сергей Мещерский успел узнать его за те полтора года, которые они провели вместе в дебрях Западной Африки, стоил целого полка.

Совсем в юном возрасте новобранцем Бенни служил в Южно-Африканской бригаде и даже побывал в битве «у черта на колониальных куличках», как называл знаменитую битву при Махива семнадцатого года доктор Владимир Унковский. Армия не дисциплинировала его, а превратила в…