Читаем Умный выстрел полностью

«Я обещал вытащить тебя, я обещание выполнил. Я всегда держу слово. А ты?» – «Что я?» – «Еще до ареста ты обещал завязать…»

Слух у меня не музыкальный, но тонко воспринимающий разновидности звучания. Я мог бы описать внешность убийцы, запавшую мне в память. С одной стороны, зачем – когда образ его сохранился в моей памяти и в памяти фотоаппарата. А с другой – на него мне нужно было смотреть глазами, а не воспроизводить образы.

За этой работой меня и застал мой отец… Как всегда, он нагрянул неожиданно, без предварительного звонка, как будто я был под домашним арестом, а отец мой – надзирателем. Он опекал меня, тридцатилетнего бугая. Я уважал его родительские чувства, но принять их – с высоты своего сыновнего раздражения – не мог. Но виду не подал. Как всегда, я засуетился, бросил ему, пожав руку: «Сейчас сварганю кофе». Пока я наливал в электрочайник воду, а потом ждал, когда она закипит, подбирал тему конкретного разговора с отцом. Хотя даже долгое молчание вдвоем могло подзарядить нас обоих. Он в этом вопросе понимал лучше меня, и его жизненная батарейка была куда мощнее.

– Не хочешь одеться? – спросил он, указав место на столе, куда я должен был поставить кофе.

Я был в трусах, но у себя дома. Однако нужно было что-то ответить, и я отшутился:

– Мастеру эротики одежда ни к чему.

– Работаешь над тенями? – отец кивком головы показал на лист бумаги, уходя от темы под названием «Полный Пи, или Профессия моего сына», которой он, как мне казалось, стеснялся.

– В точку попал, – ответил я. – Пытаюсь изобразить человека, которого видел только со спины.

– Величина фигуры зависит от ее масштаба, и наоборот. На твоем рисунке я вижу несколько ошибок. Могу помочь.

– А это идея! – не раздумывая, согласился я. И глянул на родителя как на штатного рисовальщика.

Заодно нашлась тема, способная заполнить все время и весь смысл нашего общения. Этакое деловое сотрудничество. Я не представлял, каким результатом оно закончится, но был рад отцовской инициативе.

Он заточил пару карандашей прямо над письменным столом, и стружки придали его поверхности рабочий, действительно деловой вид. Отложив карандаши в сторону, отец смахнул стружку в ладонь и положил эту вспушенную горку в пепельницу.

– Начни с фона, – попросил он, закрепив чистый лист бумаги в планшете и положив его на колено. Я заметил, что сейчас он похож на уличного рисовальщика.

Являясь наполовину военным человеком, я мог сносно излагать лишь на бумаге (мои рапорты всегда отличались капелькой художественности, были лаконичны и законченны). На словах я объяснялся хуже и в этом плане мог назвать себя косноязычным. А так я был коммуникабельным и всегда находил общий язык с кем угодно. Вдруг я вспомнил свою первую учительницу. Она мне сказала, обращаясь к классу: «Баженов, ты с голоду не умрешь. У тебя всегда каша во рту». Хорошо, что это был четвертый класс, а мне пошел двенадцатый год, иначе я сделался бы заикой, получив этакую психологическую травму. В то время я уже занимался боксом, но отыскивал глазами не уязвимости учительницы – подбородок, печень, – я пялился на ее высокую, можно сказать, молочную грудь. И выдал: «Вы тоже с голоду не помрете». Если бы сейчас я напомнил об этом эпизоде отцу, он бы рассмеялся. Но тогда его вызвали в школу и ему было не до смеха. Он встал на мою защиту и как педагог, и как отец, ничего не зная о «молочной подоплеке» моего выпада. Это был приличный джеб, который вывел учительницу из равновесия. Короче, она была учительницей, которой самой была нужна учительница.

– Лунная ночь. Двор одноэтажного кирпичного дома. Над кирпичным же порталом приглушенный свет. Он ложится полукругом над двускатной крышей портала, над мокрым от недавнего дождя газоном. Пол выложен сероватой плиткой, входная дверь смотрится массивно, несмотря на ее верхнюю застекленную и зарешеченную часть. П-образная часть входа в портал находится в тени. Человек в этом проеме кажется неподвижным, как манекен.

Собственно, я без команды приступил к описанию человека. Отец не сделал мне замечания и продолжил наносить на бумагу штрихи. Я был хорошо знаком с его стилем. Сейчас я не видел, что он успел нарисовать, но четко представил: верхний правый угол листа он отвел под эскиз, обозначив его границы прямоугольником. Но больше это походило на памятку: дабы не забыть какую-то деталь, он переносил ее на эскиз и продолжал работать над основным изображением. Это был его собственный стиль, созданный им отнюдь не на плохой памяти, а на строгом отношении к своему делу.