Джесмайн склонилась над Захарией. Он прошептал, полузакрыв глаза:

– Теперь я ухожу к Богу, настал мой час. – Захария погладил золотистые волосы, упавшие из-под тюрбана на плечо Джесмайн. – Бог привел тебя домой, Мишмиш. Твоим странствиям в чужих землях пришел конец. – Он слабо улыбнулся и с последним дыханием прошептал – Передай мою любовь Тахье. Мы встретимся с ней в раю.

Джесмайн опустила его безжизненную руку и прошептала:

– Во имя Аллаха прощающего, милосердного. Нет Бога кроме Бога, и Мухаммед Пророк Его.

Она долго сидела неподвижно у смертного ложа. Moлчание пустыни окружало святилище, потом донесся вой одинокого шакала. Тихо плакал хадж Тайеб, растроганный смертью паломника. Деклин тронул Джесмайн за плечо и сказал:

– Темнеет, мы должны зарыть его. Идите с хаджем Тайебом в машину, а я выкопаю могилу.

– Нет, я должна участвовать в этом, похоронить брата – мой долг, – возразила Джесмайн.

Когда они завалили могилу камнями, чтобы ее не разрыли шакалы, и Джесмайн выцарапала на камне, лежавшем над головой Захарии слово «Аллах», хадж Тайеб прошептал:

– Восхвали Бога, саида, твой брат лег в землю, находящуюся под покровительством и Аллаха, и богов древности.

Джесмайн заплакала, и Деклин бережно обнял ее.

ГЛАВА 4

Когда Амира вышла из автомобиля, клан Рашидов, собравшийся провожать старейшину рода в Мекку, встретил ее изумленным молчанием. Был сезон, когда неистовый хамсин засыпал Каир раскаленным песком и гравием, но в Порт-Суэце, откуда отправлялись корабли в Саудовскую Аравию, солнце проливало свое золотое благословение с безоблачного неба, а Суэцкий залив расстилался бирюзовой гладью, не тронутой дуновением даже легчайшего ветерка.

Родные привыкли видеть Амиру в черном; теперь она была в белоснежных одеждах паломницы, – она хранила их в сундуке Долгие годы, исполненные надеждой посетить святые места ислама. Белое платье и тончайшая белая вуаль преобразили старую женщину, придали странную в такие годы девическую легкость ее облику. И походка Амиры была легкой и стремительной, как будто колдовские белые одежды освободили ее от бремени лет.

Причиной волшебного преображения Амиры были, конечно, не одежды, а восторг осуществления заветной мечты. Она должна была наконец увидеть Мекку, где тысячу четыреста лет назад родился святой Пророк Мухаммед и куда веками стекались истинно верующие – немусульманам доступ в Мекку был запрещен.

Последние недели Амира провела в посте и молитвах, чтобы достигнуть «икрам» – состояния чистоты, освободиться от всего суетного и подготовить душу к приобщению к величайшей святыне ислама. Каждый мусульманин, готовящийся к паломничеству в Мекку, должен был отбросить все суетные мысли и отказаться от знаков мирского тщеславия – на шее и руках Амиры не было ни единого украшения.

Ибрахим вел под руку Амиру до конца причала, откуда катера отвозили пассажиров на пароходы, отправляющиеся в Саудовскую Аравию, и родственники сопровождали их веселой толпой. Здесь были все, кроме Нефиссы, которая вывихнула лодыжку, и ее внука Мухаммеда, который остался присматривать за ней. Но дочь Нефиссы Тахья была здесь и ее дочь Асмахан двадцати одного года, беременная вторым ребенком. Зейнаб, приемная дочь Камилии, прихрамывала рядом с Тахьей. Она была ровесницей Асмахан, но семья не надеялась выдать ее замуж. Хотя иногда рассуждали и по-другому – разве чудес не бывает? Надо надеяться на Божью милость. Вот Камилия, по общему мнению, должна была остаться старой девой, оттого что будто бы была бесплодной, а теперь она замужем и у нее чудесный шестилетний мальчик, Наджиб, – черноволосый, с глазами цвета янтаря. Кто знает, какая судьба начертана в Книге Судеб для Зейнаб? А разве Тахья не хотела несколько раз оставить семью и отправиться на поиски Захарии? Но Бог вразумил ее. Если Закки по Божьей воле вернется, они поженятся и будут счастливы. Только надежда на Божье милосердие и сострадание к людям делают человеческую жизнь сносной, а то бы мы не выжили.

Жена Ибрахима Худа шла со своими пятью красивыми девочками, от семи до четырнадцати лет. У всех пятерых разрез глаз был как у Амиры – в форме заостренного листика. С тех пор как Ибрахим женился на Худе, избавив ее от тяжелой работы медсестры и обеспечив ее отца, продавца пирожков, и пятерых лентяев братьев, она без устали вынашивала, рожала и пестовала этих ангелочков. Ее не огорчало, что Ибрахим взял еще одну жену, маленькую спокойную Атию. Центром вселенной Худы были дочери, об избавлении от постельного труда она не сожалела. Худа никогда никому не сказала бы, что ей не по душе заниматься любовью с мужем, но так оно и было – она терпела секс только для того, чтобы родить ребенка. До появления Атии она даже намекала Ибрахиму, что перерыв в сексе полезен для здоровья, но он не обращал внимания на ее слова в своем неистовом желании иметь сына. Возраст его приближался к семидесяти, а сына еще не было. Оставалось надеяться, что мальчика родит Атия – она была уже на последних месяцах беременности.