Читаем Улица милосердия полностью

Эти слова обнадежили Энтони. Ни разу в жизни никто не называл его добродетельным, а оттого, что второй его лучший друг оказался протестантом, Энтони почувствовал себя космополитом, человеком мира. Excelsior11 стал в его глазах кем-то вроде ментора, наподобие старого учителя-японца в «Парне-каратисте», любимом фильме его юности.

Excelsior, выше и выше. Хоть и не католик, а ник он выбрал латинский.

Он использовал методику Сократа. Каждый день он присылал Энтони вопрос для раздумья.

Excelsior11: Каким могло бы быть адекватное законное наказание для женщины, решившей убить своего ребенка?

Эти вопросы расшевеливали его мозги. Посещая католические службы тридцать девять лет, он слышал столько проповедей об абортах, что само это слово оказывало на него снотворный эффект, как анестезия, которую ему сделали, когда удаляли зубы мудрости. Для Энтони, который ни разу не был причастен к чьей-либо беременности и не особенно на это надеялся, аборт был проблемой далекой и абстрактной – вещью, о которой полагается беспокоиться так же, как о национальном долге.

А потом спустя пару месяцев Excelsior11 предложил ему дело – миссию, как он ее назвал. Рядом с парком Бостон-Коммон прямо у всех на виду работал настоящий комбинат абортов, и задачей Энтони было документировать его деятельность – ежедневный холокост нерожденных.

У пациентки на лице был бриллиант. Она называла его «Монро».

Клаудия не сразу поняла отсылку. Бриллиант был вживлен в кожу на пару сантиметров выше верхней губы и немного в сторону от центра, в том же самом месте, где у Мэрилин была ее знаменитая родинка. Под флоурисцентными лампами кожа девушки казалась бледной и похожей на воск, как лепестки лилии. На ней были эластичные штаны, туго обтягивающая живот термофутболка и мужская клетчатая рубашка с опущенными рукавами, скрывающими руки. Клаудия уже встречала ее, одетую не по погоде и попрошайничающую на тротуаре у станции Даунтаун Кроссинг. А может, и нет, сложно сказать наверняка. В ту зиму в Бостоне было много девушек, похожих на Шэннон Ф.

Камушек на щеке блестел и переливался на свету, как заблудившаяся слезинка. Клаудия задавала рутинные вопросы, но Шэннон не хотела обсуждать свою беременность. Она хотела обсудить свое украшение, подарок от ее нового парня Кайла.

– Он имеет отношение к этой беременности? – Клаудию научили задавать вопрос именно так: никаких намеков, никакого осуждения.

– Не ваше собачье дело, – ответила Шэннон Ф.

Женщины в сложных обстоятельствах редко бывали милыми.

У нее есть телефон? Чувствует ли она себя в безопасности там, где сейчас живет? Получает ли она какой-то дородовой уход?

Нет, да, нет.

– Как часто вы употребляете? – спросила Клаудия.

Шэннон скрестила ноги-веточки в обтягивающих черных штанах. Было сложно поверить, что она беременна. Замшевые ботинки – видавшие виды и скорее всего паленые «угги» – казались слишком большими для ее ног.

– Когда только могу, – сказала она.

Как и у многих, ее привычка началась с назначения врача. В пятнадцать она улетела с мотоцикла и сломала плечо. Когда викодин закончился, оказалось, что героин и мощнее, и дешевле. В Бостоне, как и во всей Новой Англии, найти его не составляло труда.

Она нашла героин и потеряла вес, понимание ситуации, память и контроль. Она потеряла ключи и телефон, потеряла минуты и часы. Месячные приходили пару раз в год или не приходили вообще.

Она потеряла ключи и телефон, но какое это имело значение? У нее не было ни машины, ни квартиры, ни того, кому она могла бы позвонить.

Уборщик нашел ее без сознания в туалете на заправке. Сценарий был знаком им обоим: у уборщика это была вторая такая находка, у Шэннон – третий передоз. Дежурный врач отправил ее на УЗИ. Ей поставили срок – двадцать три недели.

– У нас есть время до субботы, – сказала ей Клаудия. – В Массачусетсе двадцать четыре недели – крайний срок. Потом мы не сможем вам помочь.

У Шэннон отяжелели веки.

– Шэннон, вы меня понимаете?

Никакой реакции.

– Шэннон?

Ее глаза внезапно распахнулись, как у куклы: «Господи! Да, я понимаю».

– Хорошо, просто проверяю.

Клаудия старалась говорить сдержанно. Пациенты могли грубить, могли посылать ее на хер сколько угодно, лишь бы оставались в сознании. Если они вырубятся прежде, чем она объяснит им детали процедуры, это не будет считаться информированным согласием.

– Да боже мой, знаю я! – сказала Шэннон. – Мне все это объясняли в прошлый раз.