Читаем Улица 17 полностью

Малознакомые люди – какие-то три полноватых мужика, одетых в толстовки, сидели молча и глядели в уже заказанные коктейли.

– Эй, вы идете танцевать? – спросил их Франсиско.

– Только если музыка нормальная будет, – откликнулся один из них, и два угрюмых типа рядом с ним его поддержали. Вечер обещал быть томным.

– А чем вас Арка не устраивает? – обратилась к ним девушка Франсиско.

– Фи, а кого должно устраивать вытье? – ответил второй.

Шоу, тем не менее, должно было скоро закончиться. На подмостки выбежали все участницы плясок с шестами, расположенными по всему залу. Каких их только не было – белые, черные, азиатки, вполне возможно, индианки с квадратными лицами – все они были странно одеты или даже «упакованы», как сказал бы Хайме, в разные странные лоскуты ткани, свисавшие с их тонких, длинных, неестественно вытянутых тел. Их волосы распластались по плечам, они были утомлены, по их грудям, так и не показанным народу, сбегали капли пота.

– Девочки выступали перед вами! Им понравилось, а вам? – на авансцену взбежал парень со взбитым коком и одной серьгой в ухе, одетый в косуху. Он широко улыбался и вилял бедрами. – Сейчас для девушек и присоединившихся к ним молодых людей мы сделаем еще одно шоу – мужское!

Скучные мужики за столом пожали плечами и отвернулись.

– Вы можете приглашать абсолютно любого из них потанцевать! Хотите? – надрывался веселый ведущий и подпрыгивал на месте.

– Нет, – ответил за него один из трех приятелей и сказал:

– А вот сейчас я наконец-то хочу потанцевать.

– Ну и славно, – захохотал Франсиско. – Бери, кого пожелаешь!

– Нет, – помотал головой мужчина. – Я возьму только вот эту сеньориту…

– Мария Ньевес, – представилась она и подала руку мужчине.

Наступило время, когда ей пришлось делать то, ради чего, собственно и живет латиноамериканка по версии досужих любителей экзотики – танца. Она должна выйти в блестящих босоножках на самую середину зала, немного потоптаться, как будто пытаясь опереться обо что-то, потом вытянуть ногу, положить руку на бедро и начать с призывной улыбкой показывать людям наигранную, нарочитую страсть, то прижимаясь к телу своего нежного, но властного смуглолицего партнера, то отстраняясь. Она должна называть это интересными, игривыми словами вроде «выражать душу», «играть на струнах своего сердца», быть патетичной, мелодраматичной, планировать ночь любви и свадьбу через пять дней, чтобы четыре дня точно посвятить знакомству партнера со своими кузенами, а начало пятого покаянному письму бывшему другу детства, с которым они должны были быть обвенчаны еще на первом курсе университета. В реальности же все обстояло не так. Возможно, что мексиканцы были даже более американцами, чем им полагалось быть, но американцами с ретро-оттенками сигарет «Уинстон», мотороллеров «Веспа» и привкусом калифорнийской пляжной меланхолии. Они слушали печальную музыку, смотрели азиатский артхаус и ненавидели, когда их спрашивали про сомбреро. Поэтому в танце Марии Ньевес и толстяка не было абсолютно ничего призывного и страстно-героического.

Она вышла всего лишь немного задумчиво потоптаться, ибо от природы танцевала плохо и не скрывала этого, ее движения были слишком угловатыми, а на танце она так сильно сосредотачивалась, что не глядела по сторонам, вся превратившись в сплошное движение. Ее спутник немного прихрамывал, но не отпускал ее руки, заставляя ее кружиться и буквально падать от резких движений – у нее была слабая координация.

Очень скоро Мария Ньевес начала задыхаться и с надеждой смотреть за столик, за которым сидела милая Мадлен, флиртовавшая с высоким плечистым стриптизером с такими же пепельного оттенка волосами. Когда он наклонялся, их пряди сбивались вместе, и Мария Ньевес хотела бы оказаться рядом с ними, чтобы послушать, как счастливы другие люди, пускай и ненадолго.

– Я пойду, – сказала она, пытаясь перекричать музыку.

– Куда? – удивился толстяк. – Танцы же только начались.

– В туалет, дебил! – неожиданно громко заорала она и кинулась к кабинке.

На нее резко упал ясный, четкий и холодный свет сверху. Она посмотрела в зеркало краем глаза и отвернулась – насколько она могла понять, выглядела она ужасно: размазанная почему-то помада, подтаявшая тушь и огромные круги под глазами, которые подчеркивали ее постоянную бессонницу, от которой Марию Ньевес не спасали даже лошадиные дозы снотворного. В кабинках кто-то был, она ощущала это спиной – в одной из них неожиданно раздался сумасшедший хохот, из другой вышел мужчина, прямо на глазах у нее застегнувший ширинку, в третьей… А что в ней? Так, ничего, просто какая-то бумага рядом лежит, облепленная чем-то белым, напоминающем по цвету лекарство от боли в горле. Порошок, подумала девушка, но прямо здесь? Она пожала плечами и осталась перед зеркалом, не обращая внимания ни на кого в этом мире, а просто склонила голову и прижалась губами к выливавшейся из крана воде, холодной, как сама жизнь или смерть, неважно.