Уриэлю Арканджело исполнилось сорок девять. Целая жизнь, прошедшая в бессменных ночных вахтах у печи, у этой проклятой и любимой топки, жар которой ощущали сейчас лопнувшие вены на обожженных щеках. Жизнь, превратившая его в угрюмого, скучного старика.

– В чем дело? – сердито крикнул он, ни к кому не обращаясь и слыша в ответ только звериный рев печи.

Никто лучше его не понимал это неукротимое, яростное чудовище. Он вырос рядом с ним и знал, что делать, чтобы смягчить приступы его гнева, задобрить или перебороть упрямство. Он знал все оттенки его настроения, как знал и то, что порой смирить зверя бывает нельзя. И что ничего подобного раньше не случалось и печь никогда не перегревалась. За долгие годы она обветшала настолько, что дорогостоящее тепло просто вытекало из нее через многочисленные трещинки и поры.

В голове Уриэля уже закружились мысли. Гореть ему приходилось не раз. Однажды он едва не лишился глаза. Слух никуда не годился. Обоняние сильно пострадало при другом несчастном случае, И все же ничего подобного настоящему пожару у них не было. Ничего такого, что происходило время от времени у соседей. Ничего такого, после чего одним конкурентом становилось меньше. А это означало потерю бдительности. Арканджело давно махнули рукой на меры предосторожности и никогда не исполняли полностью предписаний пожарного департамента. Зачем тратиться на какие-то работы, если дешевле отделаться взяткой?

Шланг находился снаружи, на внешней стене литейной, похожий на свернувшуюся высушенную змею. Здесь же, внутри, под рукой не оказалось даже огнетушителя.

Уриэль закашлялся. В выдыхаемых печью миазмах ощущался не только дым, но и что-то постороннее. Действуя машинально, не думая о последствиях, выполняя привычный и естественный ритуал, он неуклюже поднял фляжку с граппой и приложился к горлышку. Струйка жидкости скатилась по подбородку на нагрудник фартука, моментально впитываясь в ткань.

Она догадается. Учует запах и посмотрит на него так, как всегда смотрят Браччи, с жестокой гримасой презрения и отчаяния. Гримасой, слишком часто портившей ее лицо в последнее время.

Какой-то звук донесся из глубины печи. Звук не от газа и не от дерева. Мягкий, органический взрыв, взметнувший фонтан искр, вырвавшихся из злого оранжево-красного зева. По потолку запрыгали охваченные отраженным пламенем пылинки. Сирокко снова заревел, сотрясая литейную, будто повисший на ветке лист.

Уриэль Арканджело достал из кармана связку ключей, вернулся к двери и на всякий случай, предвидя возможность быстрого отступления, вставил один в старую прорезь.

Печи требовалась помощь. Возможно, одному ему и не справиться. В таком случае в запасе был по крайней мере маршрут спешной эвакуации к причалу и к дому за палаццо, где спали сейчас, не догадываясь о творящихся неподалеку странностях, остальные члены семьи.

Глава 2

Гарцонеде ноте, так звали венецианцы Пьеро Скакки, «мальчик ночи», хотя это и не соответствовало действительности. Скакки исполнилось сорок три, телосложением и поведением он походил на крестьянина, коим и являлся в светлое время суток, когда работал на полях Сант-Эразмо, небольшого островка в лагуне, круглый год обеспечивающего Венецию свежими овощами и зеленью. Выращенных нелегким трудом артишоков, цикория и острого красного перца не хватало даже на то, чтобы прокормить себя самого, а потому несколько месяцев назад, неохотно признав, что ничего другого не остается, Скакки обратился к главе клана Арканджело, Микеле, с предложением своих услуг, отказаться от которых было невозможно по причине названной за них цены.

Ни для кого не было секретом, что у Арканджело туго с деньгами. Сумма, которую они после некоторого торга все же согласились платить, была сущей мелочью, жалкой подачкой, пусть и выплачиваемой наличными ради экономии на налогах. Работа тоже не отличалась сложностью и не увязывалась со временем: собирать у крестьян дрова и золу и доставлять собранное на островок, приклеившийся к южной оконечности Мурано, как слеза к реснице. Ничего особенного, ничего трудного, ничего противозаконного – разве что иногда приходилось сбросить мусор в неположенном месте. Работа позволяла оставаться на воде, что нравилось и человеку, и псу, подальше от Венеции с ее темными закоулками и их еще более мрачными обитателями. Скакки и сам вырос на лагуне, на маленькой ферме, доставшейся ему лет десять назад в наследство от матери. Находясь там или в лодке, он чувствовал себя дома, вдали от города и его опасностей.