Читаем Укрощение королевы полностью

Там нас ожидает настоящий пир. Ароматы жареного и запеченного мяса уже несколько часов доносились из кухни, находившейся сразу под обеденным залом. Толпа выстраивается позади нас, строго следуя правилам дворцового протокола, в зависимости от титула и статуса. Я вижу, как жена Эдварда Сеймура, аристократка, обладательница острых черт и острого же языка, закатывает глаза и сдерживает шаг, чтобы уступить мне первенство в шествии. И я стараюсь не улыбнуться этому слишком явно. Анне Сеймур придется научиться приседать предо мною в поклоне. Я родилась в семье Парров, а это имя известно и уважаемо на севере Англии; затем я стала женой Невиля, тоже представителя хорошей семьи, хоть и далекой от двора и славы; но теперь Анне Сеймур придется выказывать уважение мне как королеве Англии, величайшей женщине этой страны.

Когда мы входим в зал, все встают и аплодируют нам, в то время как король источает улыбки. Он помогает мне сесть на мое место. Мой стул чуть ниже, чем стул короля, но выше, чем стул леди Марии, которая, в свою очередь, сидит выше, чем маленькая леди Елизавета. Сейчас я – самая богатая и знатная дама в Англии, пока не умру или не впаду в немилость. Я смотрю на стол, вдоль которого сидят радостные улыбчивые лица, и замечаю Нэн, спокойно идущую к началу стола, чтобы занять место дамы, приближенной к королеве. Она ободряюще кивает мне, словно говорит, что она рядом, что присматривает за мною и что ее друзья расскажут, что говорит король, когда меня нет рядом, а ее муж будет хорошо рекомендовать меня королю. Я нахожусь под защитой своей семьи, которая противостоит всем остальным семьям. Они ждут, что я буду настраивать короля в пользу реформации Церкви и помогу им обрести богатство и положение, найду возможность пристроить их самих и их детей на выгодные позиции. В ответ они будут оберегать мою репутацию, превозносить над всеми остальными и защищать от врагов.

Я не ищу никого глазами, и я не ищу Томаса. Никто никогда не сможет сказать, что я высматривала копну его темных кудрей, ловила взгляд его карих глаз или тайную улыбку. Никто и никогда не сможет этого заподозрить, потому что я никогда не стану это делать. За долгие ночи, проведенные в горячих молитвах, я сумела убедить себя в том, что для меня его больше не существует: ни точеного силуэта в дверном проеме, ни склоненной гибкой спины над карточным столом, ни звонкого смеха, ни первого танцора на балу, неутомимого, внимательного и веселого. Я отказалась от мечты быть рядом с ним, как и от сжигавшей меня страсти к нему. Я вымучила свою душу до безропотности. Я больше никогда его не увижу, а значит, никогда не стану его искать.

Не мне первой пришлось пройти по этому пути – и после меня женщинам доведется душить свои желания и мечты, потому что только так может выполнить свой долг женщина, которая любит одного, но замуж выходит за другого. И я точно знаю, что не мне одной приходится скрывать боль от расставания с любовью. Богобоязненным женам надлежит жертвовать всеми своими страстями во имя Его, и именно так я и поступила. Я отреклась от любви, а то, что потом осталось от моего сердца, посвятила Всевышнему.

Это не первое мое венчание, даже не второе, но, несмотря на это, я панически боюсь брачной ночи, словно девственница, робко поднимающаяся по темной лестнице с единственной мерцающей свечой в руках. Пиршество кажется бесконечным. Король требует все новых угощений, и слуги сбиваются с ног, мельтеша между столом и кухней с высоко поднятыми золочеными подносами с лакомствами. Они несут целое семейство павлинов, обжаренных и снова облаченных в роскошное оперение, переливающееся в свете свечей. Слуга снимает с птицы окровавленную шкурку с перьями, и сине-зеленая шея падает на сторону, а прекрасная птица лежит на блюде, словно только что обезглавленная, глядя в лица едоков изюминами в глазницах, словно еще надеясь на помилование. Вот кушанье освобождено от украшений, и по нетерпеливому жесту короля на его золотую тарелку кладут огромный кусок темного мяса.