– Смерть мозга? Но я его еще не допросил. Что же мне – оставаться при пиковом интересе? Этот паршивец, мать его так, вражеский агент. Я обязан выяснить, кто его подослал.

– Мистер Глаусхоф, – устало сказал врач, – сейчас три часа ночи. У меня на руках восемь женщин, трое мужчин, один лейтенант и еще этот, – врач указал на Уилта. – Всем грозит психическое расстройство, вызванное нервно-паралитическим газом. Спасти-то я их спасу, но почему я должен бросить всех и возиться с этим, как вы говорите, террористом с защитной повязкой на мошонке? Хотите его допросить – ждите. И молитесь за него. Ах. да: если он через восемь часов не выйдет из комы, дайте мне знать. Возьмем у него кое-какие органы для трансплантаций.

– Погодите, – остановил его Глаусхоф. – Если кто-нибудь из них хотя бы заикнется…

– Что их отравили газом? – с сомнением спросил врач. – Вы, майор, кажется сами не понимаете, что натворили. У них память отшибло начисто.

– …Что сюда проник шпион! – рявкнул Глаусхоф. – Насчет газа все ясно. Это лейтенант Хара постарался.

– Ну уж это вам виднее. Мое дело – здоровье военнослужащих, а не безопасность базы. Надеюсь, вы сумеете объяснить генералу Офри, что стряслось с его женой. Только чур не просить, чтобы я подтвердил, будто кое-кто из дамочек, в том числе миссис Офри, повредились в уме без всякой причины.

Майор взвесил все за и против и решил, что обращаться к врачу с такой просьбой действительно не стоит. Ну ладно: за все ответит лейтенант Хара.

– Скажите, а как себя чувствует Хара?

– Как может чувствовать себя человек, получив удар в пах и надышавшись ПГ-2? Я уж молчу о том, что у него всегда мозги были не в порядке. А сегодня ему пришлась бы очень кстати вот такая штука, – врач взял в руки коробочку от крикетных шаров.

Глаусхоф задумчиво осмотрел ее, перевел взгляд на Уилта и спросил:

– Для чего террористу эта хреновина?

– Наверно, боялся того же, что схлопотал лейтенант Хара. – предположил врач и направился к двери.

Глаусхоф прошел вслед за ним в соседний кабинет и вызвал капитана Клодиак.

– Присаживайтесь, капитан, – предложил он. – Расскажите-ка по порядку, что же сегодня произошло.

– Что произошло? Думаете, я знаю? Этот маньяк – Хара…

Глаусхоф жестом остановил ее:

– Должен вам заметить, что в настоящее время лейтенант Хара очень плох.

– Скажете тоже – «в настоящее время». Он всегда был плох. У него шариков в голове не хватает.

– Ну, сегодня, положим, ему зашибли не голову.

Капитан Клодиак жевала резинку.

– Значит, те шарики, что у нормальных мужчин между ног, у него в голове. Но меня это не касается.

– Напрасно вы так думаете. Избить младшего по званию, это, знаете ли, чревато.

– Так же, как и развратные действия в отношении старшего по званию.

– Вполне вероятно. Только вы сперва докажите.

– По-вашему, я вру? – возмутилась капитан Клодиак.

– Нет, что вы. Я-то вам верю. А вот поверят ли остальные, сомневаюсь.

– У меня есть свидетели.

– Были. Судя по словам врачей, на них уже нельзя рассчитывать. В свидетели они, можно сказать, не годятся. Паралитический газ плохо действует на память. Вы разве не знаете? А по поводу избиения лейтенанта Хары составлен протокол, и вам едва ли удастся его оспорить. Возможно, вам и не придется его оспаривать, и все же я бы советовал оказать кой-какое содействие нашему отделу.

Капитан Клодиак пристально посмотрела майору в лицо. Физиономия не из приятных. Но в положении капитана другого выхода нет.

– Что вам от меня надо?

– Я хочу знать, о чем говорил Уилт. Что он там болтал на своих лекциях. Можно было понять из его слов, что он коммунист?

– Я ничего такого не замечала. Иначе доложила бы.

– О чем же он рассказывал?

– Ну, о парламенте, о том, кто за кого голосует на выборах. Что англичане думают о том о сем.

– О том о сем? – переспросил Глаусхоф, недоумевая. что такая аппетитная бабеночка находит в лекциях. на которые он, Глаусхоф, не пошел бы и за большие деньги. – О чем же именно?

– О религии, о браке, о… Мало ли о чем.

Битый час майор расспрашивал капитана Клодиак, но так ничего толком и не узнал.

16

Сидя на кухне, Ева поглядывала на часы. Пять часов утра. Ева уже в два была на ногах и предавалась самым разнообразным чувствам. Вчера, ложась в постель, она осерчала на мужа: «Ну вот, опять зашел в пивную и надрался. Теперь пусть только пожалуется на похмелье». Она все заводилась и заводилась, но в час ночи злость сменилась тревогой. Генри никогда еще не задерживался так долго. Не случилось ли чего? Что только ни приходило ей на ум: попал в аварию, арестован за нарушение порядка в нетрезвом виде.