– Угрюм-река! Здравствуй!.. Я твой хозяин! Погоди, пароходы будут толочь твою воду. Я запрягу тебя, и ты начнешь крутить колеса моих машин. А захочу, прикажу тебе течь не здесь, а там. Потому что Прохор Громов сильней тебя! – Он закашлялся от ветра, но с хохотом замахал шляпой и неистово крикнул: – Уррра!

Угрюм-река, поплевывая, пофыркивая, слепо катилась к океану.

Лишь на тринадцатые сутки плотники приползли в Подволочную. Ибрагим остановился у Фаркова. Грязно, все покосилось, и бычий пузырь вместо стекла. Зато кушай на доброе здоровье, угощайся, и есть винцо.

Утром Ибрагим направился к почтарю, на сборню. Пришло пять писем, одно от Анфисы – «Прохору Петровичу в собственные руки». А вот газеты, а вот посылки с книгами. «Это от Шапкина». И три больших тюка. «Это товар».

Он вытащил из-под бурки два письма и потряс ими перед красным носом почтаря:

– Ежели это потеряешь да вот это, пожалста, башкам рубить будэм!

Одно письмо с адресом неуклюжими каракулями и припиской: «Хазяин страпъка Варвар».

Почтарь поводил раскосыми глазами, сказал:

– Наварачкано, как корова брюхом.

Другое письмо в город Крайск, Нине Яковлевне Куприяновой. Черкес поцеловал его, закричал, ворочая белками:

– Сам буду класть! Давай сумка, где сумка? Тэряишь – кынжал брухо!..

А письмо с красной печатью, на имя Анфисы Козыревой, он оставил при себе и пошел домой, к Фаркову. Наверно, Прохор икнул сейчас. Наверно, у Анфисы заныло сердце.

Ибрагим хлебал кислое молоко, пил с морошкой чай и по складам читал Анфисино, вскрытое им, письмо:

– Цволачь!.. – пробубнил черкес, похрустывая белыми зубами луковицу, и перестал читать.

А вот и красная печать – трах, трах! – раскрыл письмо:

– Цволачь! – прошипел черкес.

– Ну, что пишут-то? – спросил Фарков.

– Пышут? Пышут – якши... Карошь пышут...

– Ну, слава Богу, – сказал Фарков и перекрестился. – На-ка, пей.

Черкес выпил, сплюнул и, с мудростью библейского Соломона, оба письма любовных бросил в топившуюся печь.

II

Сердце Анфисы Петровны пусто, как брошенное птицей в голом лесу гнездо. После разлуки с Прохором очень тяжко было, все ждала от него письма: вот протрясся к дому Петра Данилыча почтарь, все получили – ей нет письма! Как оплеванная пошла домой: стыд в душе и горечь и охальные стариковские глаза – Петр Данилыч даже присвистнул ей вдогонку.

«Так-то, Прохор Петрович, залетный сокол, так. Какая же змея улестила его там? Подайте сюда змею, подайте!..» И стакан за стаканом пьет Анфиса наливку, не хмелеет. А может статься, его письмо просто затерялось, она опять напишет ему ласково, кровью и слезами, припечатает то письмо смолою с полуночного лесного пня, а не придет ответ – бросит все, убежит к нему босиком по снегу, мороз не мороз – уйдет.

Пишется письмо надрывное.

А время летит, и Петр Данилыч неотступно ходит к ней. Но его мольба для Анфисы – что об стену горох.

Как-то явился выпивши метельным вечером, весь в снегу. И ружье через плечо.

– Ну, Анфиса, берегись! – В глазах его отчаянная решимость и еще что-то злодейское.

– Пришел бить меня? – бесстрашно, весело спросила она.

Петр Данилыч затаенно молчал; провалившиеся, в черных кругах, злые глаза его резко прыгали, описывая четырехугольники возле Анфисина лица.

Она попятилась – никак рехнулся? – и ноздри ее чуть дрогнули. Ей показалось в сумерках, что Петр примеряется выстрелить в нее из ружья. Виски ее похолодели.

– Что скажешь, Петруша?

– Ну, приласкай. Хоть... Прижми к себе... Ну!.. – И Петр шагнул к Анфисе.

– Отстань, не лезь, – с боязнью проговорила Анфиса. – Я его люблю.

– Прошку?

– Да.

Петр пьяно откачнулся и стукнул ружьем в пол. Анфиса сдвинула брови, напряглась, словно ожидая смерти. Глаза Петра завиляли. Сжимая и разжимая пудовый кулак, он хрипло сказал:

– Значит... Значит, ты отца на сына, сына на отца, как двух медведей?.. Ты?! Стравить хочешь?

Она засмеялась таким холодным, нутряным, словно не своим смехом. Петр Данилыч сразу перестал дышать, она же, склонив набок голову и грозя трепетным пальцем, сквозь самый тот смешок проговорила:

– А пощечину-то помнишь, Петя?

Тот чужими губами сказал: