Читаем Угрюм-река полностью

– Ну, теперь поняли, что такое Бог?

– Поняли, бачка, поняли!

– Что есть Бог?

– Да, поди, Никола – Бог.

Отец Александр возвращался домой с камнем в душе. Да, надо иной язык для общения с дикарями. Только гениальный муж может говорить о великих истинах с малыми земли сей. Он же, образованный пастырь, изучивший назубок христианскую апологетику, эсхатологические сочинения и сказания, философские дисциплины древних и новых мудрецов, он лишен этого сладостного дара. Он может построить и красиво произнести витиеватую, насыщенную чужой мудростью проповедь. Она, вся разукрашенная цитатами из богооткровенных книг, прогремит в ушах, но не тронет человеческого сердца. Да, да, он кимвал звучащий, он гроб повапленный, и не ему вести за собой полуязыческую паству!

В таких мрачных мыслях он вошел в свой дом, нюхнул из табакерки и, разбитый духом, лег.

Нина Яковлевна не была на апостольском выступлении священника, Нина Яковлевна заперлась в комнате своей, молилась Богу, терзалась, плакала. Она сбросила со своего бюро фотографическую карточку мужа, вправленную в зеркальную рамку. Стекло разбилось, портрет закувыркался в угол. Нет, не то... Надо что-нибудь другое...

В конце дня бродяга стоял в башне «Гляди в оба» перед Прохором. Лицо его раздулось, глаза затекли от комариных укусов: бродяга долго лежал в тайге беззащитным трупом. У него все еще гудело в голове, ныло сердце, побаливал желудок. Он весь пропах каким-то отвратительным зловредным духом и всегда носил этот смрад с собой.

Волк ворчал, принюхивался к воздуху, ходил взад-вперед, насторожив глаза и уши. Бродяга косился на него.

Прохор вынул фотографию Наденьки, теперешней жены пристава, бывшей любовницы своей, сунул бродяге в нос, спросил:

– Она?

Бродяга взял в грязные обезьяньи лапы маленькую карточку, вплотную поднес ее к глазам и так сильно сощурился, что желтые зубищи его оскалились.

– Не могу признать... Дюже плохо видно.

Прохор подал ему лупу. Бродяга вновь присмотрелся чрез стекло, сказал:

– Боюсь грех на душу взять. Память отшибло зельем. Не она, кажись... Та – цыганка...

– Не было ль у нее бородавки вот на этом месте? – указал Прохор на левую щеку, возле уха.

– Была, была! – весь загорелся бродяга. – Как есть тут... Чик-в-чик. Помню!

Прохор поглядел в глаза бродяге, подумал, сказал: «Садись», оторвал страничку от блокнота, стал писать:

«Иннок. Фил. Выдай подателю Филиппу Шкворню сапоги, холста для онуч, штаны, две пары белья, пиджак, две рубахи и азям. Еще картуз. Носовых платков полдюжины».

Скользом, с брезгливостью, взглянул на бродягу, вычеркнул носовые платки и подал ему записку.

– Завтра в восемь утра пойдешь в магазин, доверенный выдаст тебе одежду. В десять часов явишься к инженеру Протасову. Он определит тебя кузнецом в ремонтную мастерскую. Жалованье тридцать два с полтиной в месяц. Харч твой. Это пока. Потом поговорим.

– Я золотые земли знаю, – помрачневшим, но довольным голосом сказал бродяга. – Я б тебе, Петрович, эти земли показал.

– Далеко?

– Не вовся близко. Пески, а иным часом самородки попадаются, наверху лежат. Только вот беда: место остолбленное, владелец есть. А где он, неизвестно, может, давно Богу душу отдал. Может, выморочная заявка-то.

– Верхом ездишь?

– Ха! Дерьма-то, – заерзал бродяга на стуле.

– Послезавтра в пять утра будь готов. Здесь, у башни.

– А кузня-то как же? Анжинер-то?..

В это время задергалась веревка, звякнул колокольчик. Прохор подошел к окну, крикнул Федотычу:

– Что, золото?

– Оно!

– Дуй!

Ахнула пушка. Бродяга упал со стула и перекрестился, залаял волк. Прохор записал в атласную книгу, подвел итог. Бродяга ушел. Волк долго нюхал ему вслед. Воздух сразу посвежел. Прохор позвонил к приставу. Наденька ответила:

– Их дома нет, Прохор Петрович. Они на три дня уехатши куда-то.

Прохор повесил трубку, быстро заходил по комнате, кусая бороду, ероша вихры на голове.

Нина к столу не вышла. Прохор обедал с пятилетней своей дочкой Верочкой. Впрочем, для нее это ужин. Беловолосая, в кудряшках, с бантиком, она кушала очень мало, зато усердно кормила двух кукол и медвежонка Мишку, обливая скатерть супом. Рядом с ней сдобная пожилая нянька Федосьюшка.

– На, на, Мишка, – говорит Верочка. – Ужо я тебе нажую кашки из говядинки... Ужо, ужо.

– Ха-ха! Кашки из говядинки? – И Прохор, подхватив дочь на руки, целует ее.

Она вырывается, дрыгает ножками, поджимает шею, кричит:

– Ай, ай!.. Бороды боюсь! Папочка, милый... Зачем у няни нет бороды, а у тебя вырастила?..

Нянька тоже смеется, сажает Верочку на высокий плетеный стул.

– Папуня, – говорит Верочка. – А мы с няней были в гостях в деревне.

Отец молчит.

– Папуня! А мама долго сегодня плачила... Не вели ей плачить...

– Ешь, ешь, – хмурится Прохор.

Он не знает, что с Ниной, комната ее заперта, стучал – дверь не открылась. «Очередной каприз», – с неприязнью подумал он и отошел от двери. А все-таки интересно знать, что стряслось с его благочестивой половиной? Может быть, какая-нибудь странница обворовала, может быть, сон видела дурной?