Читаем Угрюм-река полностью

Прохор резко постучал аршином в доски и уставился на машиниста уничтожающим взглядом. Глаза машиниста заюлили. (Он помнил, как в прошлом году Прохор при всех швырнул его в кучу опилок.) Машинист поднял на Прохора виноватый взгляд. Прохор придвинулся к нему вплотную и перед самым его носом выразительно погрозил пальцем. Машинисту показалось, что из-под усов хозяина выпирали клыки волка. У него заслабло в животе, он попятился и, разинув рот, ждал бури. Однако Прохор молча, с подавленной свирепостью, сел в шарабан, уехал.

Дальше дорога свертывала к реке и верст десять шла по ее берегу до так называемого плотбища. Здесь вязались из сосновых скобленых бревен плоты. С высокого берега Прохор насчитал более сотни звеньев. Они обрамляли береговой приплеск ровной желтой лентой версты на две. «Вот они, денежки-то!» – с приятностью думал Прохор. Тут же в несколько топоров валили лес. Очищенные от коры бревна, похожие на огромные восковые свечи, скатывали по слегам вниз, к воде. Там, с правой стороны, грузили на плоты известь, руду, целые буруны скотской кожи, пушнину, бочки со смолой и дегтем. Туда нельзя пробраться в шарабане. Прохор отъехал на полянку, быстро распряг лошадь, вскочил верхом и помчался без седла к месту погрузки.

– Помогай Бог, ребята! – крикнул он.

– Спасибо, – ответили рабочие и поснимали картузы. – Плохо Бог-то помогает. Видишь, бочку с дегтем утопили. Ее, дьявола, теперича с места не стронешь. – Рабочие стояли возле плота по грудь в реке и не знали, что делать. У коротконогого Захара бородища всплыла на воде, как веник.

– Как вас угораздило?

– Да с горы скатилась, чтоб ни дна ни покрышки ей!.. Ванька со Степкой упустили.

Прохор живо разделся, крикнул: «Вылазь на берег, давай две слеги сюда!» – а сам бросился в воду, нырнул, ощупал лежавшую на дне бочку, вновь вынырнул. Он бел телом, но лицо и шея точно из другого теста – смуглые, прокаленные солнцем.

– Канат сюда! – Он опять нырнул, зачалил под водой бочку, поддернул ее на слеги, вынырнул, скомандовал:

– Тащи! – Бочка поползла по наклонным слегам прямо на плот и, мокрая, черная, как морское чудище, села среди своих подруг. Все это заняло не больше пяти минут. Мужики с удивленным почтением глядели на расторопного хозяина.

– Сколько времени валандались? – спросил он, одеваясь.

– Да с самого утра бьемся, – ответил старший, чернобородый мужик с бельмом, Филат.

– Дураки, – сказал Прохор, – в три шеи вас гнать...

– Ишь ты, в три шеи! – сдерзил Филат. – Ты, што ль, мою шею-то растил? Плата мала, вот и...

– Я тебя, Филат, уважаю, – охлажденный водой, спокойно сказал Прохор. – Но если еще раз услышу, что ты в натыр идешь, вышвырну вон с работы.

– Пуп надорвешь! – неожиданно крикнул Филат, и впалые щеки его задергались. – Ежели мы плохо работаем, так нам же хуже, мы на сдельной, мы с пуда получаем, а не месячные... Черт мохнорылый!.. Сначала узнай, а потом и лайся.

Прохор посмотрел в его заросшее черной шерстью лицо, сказал: «Кто лается-то!» – вскочил на лошадь и поехал приплеском туда, где грузили известь.

– Помогай Бог! – поприветствовал Прохор грузчиков.

От известковой пыли они были белые – сапоги, штаны, рубахи, бороды, – словно слепленные из алебастра. Во всю поверхность каждой связки плотов устроены дощатые донья, чтоб известь в пути не подмокла.

– Сколько плотов на связке?

– Да пятьсот с гаком.

– Велик ли гак?

– А это у десятника спроси.

Чрез тайгу, по узкой просеке, проложена воздушная дорога: на высоких столбах натянутый с уклоном цинковый трос. Особые деревянные клетки, набитые рогожными кулями с известью, катились вниз по тросу от известковой печи к плотбищу. Печь была в версте отсюда.

Подошел десятник, молодой парень из рабочего цеха, поклонился и подал хозяину написанную карандашом ведомость погрузки. Прохор переписал в свою книжку итоговые цифры, спросил:

– Когда станут обжигать известь?

– Сегодня в ночь.

– Вот что... Скажи дегтегонам, чтоб к завтрему доставили в лабораторию пробу дегтя. Из города получил жалобу – очень жидкий. Сегодня мне некогда. Скажи им, чертям, что морды бить приеду завтра.

Была полдневная пора. Время обедать. Рабочие бросились купаться. Двое из них развели костер. Комар надоедал, больно жалил. Прохор, обмахиваясь зеленым веничком, повернул коня обратно. Подъехав к шарабану, он заметил, как из кузова выпрыгнули две, как пламя, рыжие с белыми брюшками лисицы и, облизываясь, пошли тихонько в лес. Они полакомились рябчиками, сыром, маслом. Видимо, всем этим остались довольны, но появление человека их обозлило: остановились в чаще и, сердито взмахивая хвостами, тявкали на Прохора.