Читаем Уфимские девчонки полностью

Я молча достаю свою коллекцию, раскладываю на полу разноцветные картинки, и мы высматриваем одинаковые изображения. С этого и началась наша дружба.

Я часто оставалась ночевать у Лильки. Ее родители уезжали на дачу и оставляли ее одну.

Лилька боялась темноты.

Мы лежим рядом и рассказываем друг другу страшные истории: «в черной, черной комнате…», «в дом приходит Пиковая дама…». А потом я восклицаю: «Что там в зеркале? Уж не приведение ли?», мы орем и прячемся под одеяло.

Теперь мне уже не одиноко – я захожу к Лильке после школы каждый день, мы включаем на всю громкость магнитофон, и вопим, что есть мочи песни Курта Кобейна. В какой-то момент на пороге появляется крупная фигура женщины с гневным выражением лица, нахмуренными бровями – Лилина мама, тетя Расима. Она кричит что-то по-татарски. Лилька вздрагивает, выбегает в коридор, хватает мамины сумки, тащит их на кухню. Я остаюсь в комнате, и, поймав удачный момент, сбегаю домой. Единственное слово, которое я узнала от тети Расимы по-татарски «яцыз» (бесстыжая).

По утрам, уже в родительской квартире, мы просыпаемся от воинственного клича все той же Лилькиной мамы. К ней присоединяется ее муж – папа Лильки дядя Эдик. С виду он интеллигентный инженер, чем-то напоминающий доктора Айболита – с седой бородой, в очках. Дядя Эдик гоняет из комнаты в комнату жену и дочь. Хлопают двери.

Мама повторяет: «Кошмар! Что у них там происходит?»

Но вскоре мы привыкаем к их утренним концертам…

Странно, но Лилька совсем не похожа на родителей. Даже внешне, у нее светлые волосы и зеленоватые глаза и вовсе не такой характер, как у тети Расимы.

У Лильки случаются жуткие истерики.

Я захожу к ней, и она тащит меня в ванну. Она стоит перед зеркалом, а в руке у нее ножницы.

– Вот вам, вот вам, – орет она и с остервенением срезает пряди волос…

– Ты что делаешь? Ненормальная!

Я пытаюсь выхватить ножницы…А потом мы сидим на полу ванной перед копной из волос.

– Что ты наделала, дура? – мне обидно до слез, я же знаю как берегла и как ухаживала за волосами Лилька.

– Мама мне не дает денег на парикмахера! – всхлипывает она. – Пусть тогда я буду вот такой… Лысой и никому не нужной.

Обнимаю ее. Она слишком часто плачет, а еще хватается за нож, режет кожу. Наверное, чтобы ощутить себя живой. И это от того страшно.

Но я вижу ее и другой. Она следит за собой, покупает на скопленные деньги косметику и крема.

– Вот так длинна, – говорю я с придыханием, глядя на то, как Лиля вытягивает кисточкой ресницы, крася их тушью. Теперь они долетают до бровей, ее зеленые глаза распахиваются и становятся еще больше.

Лилька не верит, отнекивается: «Я уродина, ничего красивого во мне нет, ты посмотри на нее – кивает она головой на постер с фотографией Синди Кроуфорд».

В такие моменты мне кажется, что это я уродина… Если сама Лилька так строга к себе, то что говорить обо мне? Сутулая, маленького роста.

* * *

В подъезде проказничали хулиганы. Мальчишки – то поджигали почтовые ящики, то писали на стенах матерные слова. Как-то на нашем этаже жильцы учуяли жуткий запах.

Мать несколько раз подходила к двери тети Расимы, стучалась, никто не открывал. Видимо уехали куда-то. Вечером мы услышали шум в подъезде. Мать открыла дверь. Пьяная тетя Расима напевала татарскую песню, пытаясь попасть ключом в замочную скважину.

Я смотрела на них в глазок. Грузная тетя Расима справилась с замком, распахнула дверь, скинула на пол шубу и стала стягивать сапоги.

Мать зашла к ней.

– Ты чего?

– Ничего, бывает же, Тань, ну бывает.

– Бывает, – протянула мать.

– Давай сапог, помогу.

Мать схватила подошву и стала тянуть.

Сапог слетел. И они засмеялись.

– Это от твоей двери воняет, – сказала мать, – вонь жуткая целый день.

Они осмотрели дверь, и никак не могли понять, что же произошло.

– Воняет, точно, – отозвалась тетя Расима и подняла указательный палец.

Позже выяснилось, что это набедокурили хулиганы с нижнего этажа. Иголкой от шприца проделали в обивке маленькую дырочку и впрыснули туда яйцо. Несколько раз их родители приходили к тете Расиме во время их утренних семейных склок, они просили вести себя потише, но их просьбы остались неуслышанными.

Мать зашла домой. И сказала:

– Сняла с Расимы сапог, а у нее на колготках дырка… Смешно прямо, дорогие сапоги и старые колготки, купить что ли не может…

– Так их же не видно, – пожала я плечами.

Соседи не знали, что делать с дверью, пытались ее заклеить, облепить скотчем, но запах не уходил. Тогда дядя Эдик выдрал часть обивки и ниткой зашил кожу. Так на красной кожаной двери появился черный шрам, еще долго напоминающий нам о времени девяностых. Клей вообще прекрасная штука, при помощи которой можно соединить все что угодно, только не нас с родителями.

На шестнадцатилетие Лилька пригласила подруг. Она старше меня на два года, я тоже жду шестнадцатилетия. Подруги купили бутылку водки и рябину на коньяке. Я выбрала рябину, они пили водку, побоялась напиваться, потому что за стенкой – родители. Да и вообще я пай-девочка. Но это, естественно, маска.