Читаем Уездное полностью

Круги золотые, темно, кровь колышется… Нагнулся Сеня, прижался губами к руке.

Ка-ак закричит Алешка, брат-то, благим матом, как вскочит:

— Да ты это что же, Сенька, с ума спятил — руку-то мне целуешь?

Хохотуша-невеста закатилась — и не может — не может — никак не вздохнуть. Свет зажгли. Стоит Сеня…

Ну, больше, конечно, не ходил уж туда.

— Руки эти самые накрест — погубили меня, запутали, — жаловался Петру Петровичу.

Погоревал-погоревал Сеня о хохотуше, да и забыл — пошли новые. Была Мышка — так Мышкой ее все и звали. Зубки такие беленькие да хорошенькие: целые дни Сеня искусанный весь ходил. А то была Кильдеева, силачка: полюбил ее Сеня за то, что положила она его на обе лопатки во французской борьбе. И была Таня — маленькая такая, легонькая: уж очень хорошо на руки ее было поднять, с того дело и началось.

Маленькая, легонькая — а вот никак не мог ее разлюбить Сеня. Жаловался Петру Петровичу:

— Засела защепой во мне — и не вытянуть, разве с мясом только.

7

На студенческой вечеринке забрались куда-то наверх, в далекую чертежку, и пристали к Сене: спой да спой костромскую какую-нибудь песнюшку. В другой бы раз Сеня ни за какие крендели перед публикой петь не стал. А тут, как выпивши малость был — ладно.

Закрыл Сеня глаза, лицо, как слепое, сделал и запел в нос уныло нищенскую песню:

И дальше — всю до конца песню пропел о числе святом, апостольском. Закричали, захлопали: еще, Сеня, еще! Но уже не мог Сеня больше.

В комнате плавал жаркий туман, дурманил голову. Сошел со стола Сеня, замешался в толпу.

И увидал неподалечку от себя — барышню какую-то русскую, в кике, золотом шитой, в сарафане червонном. «Да как же это раньше я ее не приметил?»

Спросила Сеню барышня:

— Как звать-то тебя, паренек? Больно уж хорошо ты поешь.

Словечком этим — паренек — вконец улестила Сеню. Пошел за ней, закружило его.

«Да, она это, она, о которой…»

Звали барышню ту — Василисой Петровной. Родители у ней — купцы московские, именитые. От старого благочестия почти вконец отреклись уж, всякие роскошества у себя завели, дворец вон какой на Остоженке закатили.

И в том дворце хранилось у них все древлее, от родительских родителей наследованное: иконы старые, истинные, с огромными черными глазами; парчовые покровцы, шитые в скитах серебром-жемчугом; ковши для браги, для меда, муромскими людьми из дерева резаны; столы, кресла мореного дуба — с места не сдвинешь.

И посреди этого ходить ни в чем нельзя было Василисе, кроме как в сарафане да в кике. Да ни в чем ином и не ходила она, разве уж когда-когда.

Увидал ее Сеня здесь, обоймленную всем вот этим дедовским, пахнущим медом и ладаном, да так и прирос — не оторваться.

Бродили они вдвоем по церквам, по московским закоулкам. Пыль поднимали у старьевщиков — нет-нет да, глядишь, и откопают какую-нибудь диковину. В ковровых санях, на тройке с колокольцами — ездили на Воробьевы горы.

Так вот катались раз зимним вечером — и вернулись на Остоженку к Василисину дворцу. Сели у ворот на скамеечке — такая там каменная резная была. Смотрел Сеня, не отрываясь, в синие глаза Василисе.

Улыбнулась Василиса, тронула пальцем Сеню, против самого сердца — и спросила:

— Терем-теремок, кто в тебе живет?

Хотел Сеня крикнуть радостно — кто, да осекся:

«А Таня-то как же? А Таня — такая маленькая…»

И ничего не сказал он Василисе.

На другой день к Тане пришел. Положил ее голову себе на колени, гладил лицо. Рука у Сени дрожала, и таким горько-нежным переполнилось чем-то сердце, через край переливалось светлыми, как слезы, каплями.

Все без утайки рассказал ей.

— Не знаю, не знаю, что со мной. Тянет меня к Василисе…

Танино лицо лежало у него на руках: почувствовал — мокрыми стали руки. И какая же она маленькая, легонькая!

Поднял ее Сеня на руки.

— Но ведь тебя-то я же люблю, — знаю ведь, что люблю, вот как…

С улыбкой — солнышко сквозь дождь — сказала Таня:

— Только меня не разлюби. А то как хочешь. Я тебя все равно буду так же любить…

8

Знал, конечно, все Петр Петрович. Никак не верил Сене:

— Да ты хорошенько-то покопайся, глядишь — и окажется по-человечески: одну какую-нибудь любишь. Ишь ты, выдумал: обеих зараз.

— Да, обеих! А ты — олух. Неужели не можешь понять, что Василису — за свое, за Василисино, люблю, а Таню — за Танино…

— Гм. Что же ты — наиболее точное решение все разыскиваешь, с обеими-то валандаешься?

— Ах, милый мой, мне теперь не до шуток и не до теорий.

И все-таки никак этого переварить не мог Петр Петрович: как же это так — обеих? Статочное ли дело? Вот леший-то непутевый…

— Не кончится это добром, — пугнул Петр Петрович.

— Знаю, так что же? Знаем же мы, что жизнь — смертью кончится непременно, а ведь — живем же?

Что же тут скажешь?

Сеня решил обязательно показать Василису Петру Петровичу: