Читаем Уездное полностью

И тут Колумб, загоревшись, высыпал вдруг все: про воздух, про селитру, про алхимию, про абсолютный нуль… Полковник подергал очками (и вместе с очками — носом) и сказал:

— Мм… по химии — отлично. Но по тактике — абсолютный нуль. Вот именно — абсолютный нуль. Так и запишем.

Так шло и дальше. С книгой Колумб сидел постоянно, но смотрел мимо страниц. Над одним каким-нибудь словом засидится — и час, и два над ним сидит: обязательно ему надо добраться до самого корня, до дна, до «настоящего». С такой сноровкой просидел Колумб в юнкерском два лишних года, да и то еле-еле, через пень-колоду, добрался до конца.

2

Город был тихий. Жители всего боялись: исправника, соборного протопопа, собак, коров, даже комолых. Некуда было пойти: в винт Колумб не играл и учиться играть не хотел. Колумб обложился книгами и читал до «корня», чтоб дочитаться.

— Все, брат, читаешь? — любопытно заглядывал в книги Володя, поручик, сожитель квартирный.

— Да вот… читаю.

— Гм. Ну, и про что же, например, так — если в двух словах?

— Это-то вот? Это — про «вещи в себе», то есть… Я это только еще издаля… а уж чувствую: это-то она и есть, понимаешь, уж до корня, до дна… Не то что вот сукно — зеленое снаружи, а какое оно — настоящее… На-сто-ящее!

— Смотри, брат Колумб, в кошелке поедешь. Помнишь, про дьячка-то я тебе: Библию всю прочитал — да в кошелке и поехал.

Помолчит, посмакует папиросу Володя — и заключит:

— Настоящее-то, брат, в жизни одно… — и такую пулю отольет, что у Колумба уши завянут.

Ругается Колумб про себя:

«И чего я с ним? И чего я ему вздумал?..»

В сочельник вечером, часов в шесть, вышел Колумб за ворота. Мороз был крепкий, остро мерцали звезды, и тишь была темная, недвижная, но живая, особая, во чреве своем таящая праздник, свет.

«Что-то будет завтра? Хотя бы что-нибудь новое, особенное. Немножко бы хоть…» — затомился Колумб.

В подгородной слободке, тут и там, тихие, теплые, далекие запылали костры: обогревали Христа. И вместе с Ним грелся Колумб.

— Глупое же это, ненастоящее, ненужное, а вот же — хорошо, значит… А, ч-черт, — дрогнул Колумб.

Володя захохотал — всю тишину, весь сочельник взбулгачил.

— Испугался, брат? То-то. А ты знаешь, дела-то какие творятся? Новый командир ведь приехал…

— Да ну?

— …и, брат, с дочкой, дочку видел мимоходом.

— Ну и что?

— Н-не тово что-то, не показалась, — покрутил Володя.

Наутро — обедня, свечи, золото риз, синий ладанный дым. И будто от запаха этого дыма — жалость о чем-то детском и досадная злость.

«Что я в самом деле? Развеяло…» — и упористо, ижицей ноги расставил Колумб и стоял спокойный уже до конца.

В два часа Колумб был с визитом у командира. Не было больше никого. Колумб стоял в пустой зале перед командиром, упрямо нагнув голову.

— …Главное, здесь клымат здоровый… Главное, здоровье… — размеренно читал командир.

«Здоровый… здорово… здоровье… — слушал Колумб, глядел на дощатый живот командира, на жилистые длинные ноги. — Наверное, он немец. Пфуль, Пфуль», — вспомнил Колумб. И юркнул в первую же паузу командирской речи. Скорее домой, к книгам.

На второй день было солнце: морозное, звонкое, в упряжи из радужных, радостных дуг. Колумб сидел у окна по-любимому: упористо, крепко голову уперев на правую руку. Мимо катила сани тройка, черкнул затем больно Колумба клич колокольчиков. На ухабе раскатились сани — к самому окну — и за стеклом совсем близко увидел Колумб: деревянная голова командира — «Пфуль, Пфуль!» — и радом с ним — закинутое назад девичье лицо, меховая черная колокол-шляпа и у самого края — на черном — серебряной парчи цветок — и слеза алая — тлеет в сердцевине цветка… Лица ее Колумб так и не видел.

«Какое могло оно быть? — Серебряным цветком с алым маком в глуби, — засело это в Колумбе, отвязаться никак не мог. — Закинутое назад… Все это отлично, к серебряной парче подойдет, но причем же алая… Просто безвкусица».

— Колумб, ливерная — великолепная, поди, ливерной поешь, — басил в столовой Володя.

— Ливерной… — рассеянно поморщился Колумб. — «Ливер… Собственно, л’иве́р — летнее, красное. Но причем же оно?» — Да не хочу же, отстань, — крикнул он Володе. — «Надо дождаться, надо».

Васинский дом, где жили Колумб, и Володя, и Васин с женой — на самом почти краю стоял; дальше был снежный, белый обрыв — Тяпкин лог, и где-то вдали золотели за логом кресты — девичий монастырь.

От Тяпкина лога тройка круто повернула назад и пошла потише в спорую рысь. Снова раскатились сани со скрипом — и снова мигнуло Колумбу знакомое черно-серебряно-алое. Но теперь и командир, и она сидели к нему лицом — и Колумб жадно в самомалейшую секундочку какую-то схватил ее черты. Нос был никчемушне короткий, а губы — и верхняя, и нижняя — большие, губы — половина лица. Ну, вообще…

Колумб пошел есть ливерную колбасу. Все думал о чем-то и не примечал, что уписывал уж вторые полфунта.

«Неужли ж закон природы таков, что в лицо глядеть не надо? В самое лицо-то? Ну, не-ет…»