Читаем Удар молнии полностью

Только сделать-то мы ничего и не могли. Что тут поделаешь, когда он рельсы пятками гнет?

Как сейчас помню: все стены оклеены портретами Мертона. Круглая белобрысая физиономия, в глазах пустота, свинцовый кулак перед грудью, а на рукаве паук... Идешь по улице и не знаешь, куда глаза деть. Ну, и с расстройства прибредешь, естественно, в забегаловку. Есть у нас особая таксистская пивнушка, называется "Багажник". Между нами, понятно, а на вывеске-то там совсем другое написано... И было это в субботу, сидели мы, все старые дружки, вместе в армии гудели, вместе баранку вертим столько лет - хлестали пиво, и ни о чем не хотелось говорить, до того на душе было гнусно. Через каких-то три дня Мертон уезжал - кажется, в Катманду, и нечем было ему заплатить за надругательство. Чего мы только не придумывали: и в правительство петицию написать, и сообща рыло ему начистить... Но мелким все это казалось, недостойным. Вот кабы на арене сбить с него спесь!

А хозяин забегаловки, по прозвищу Фужер, тоже свой парень, ходил за стойкой, сопел и таскал себя за усы. Все вместе это говорило, что он принимает нашу общую беду близко к сердцу, что вертится у него на языке кое-что, да сказать никак не решится. Я и подкатил к нему, будто за дозой пива, тихонько взял за лацкан и спросил вполголоса:

- Что, есть кто-то на примете?

- Дьявол его разберет, - бормочет Фужер, пряча глаза. - Вроде хлипковат.

- Выкладывай, - выжимаю сцепление. - Тут задета наша с тобой национальная гордость. Или не тебя эти субчики за ноги подвешивали?

Он и сдался.

- Все, ребята, - командует. - Заведение закрыто. Мотайте отсюда до вечера.

Дружки-таксисты было возмутились, но видят выражение моего лица и шустро тянутся к выходу.

- Едем, - говорю я Фужеру. - Мой лимузин к твоим услугам.

Сели мы и поехали. И прикатили на самую что ни на есть окраину, куда туристов вроде вас никогда и не водят. Припарковались перед обшарпанным трехэтажным домиком.

- Здесь, - говорит Фужер. - Первый этаж, вторая дверь по коридору налево.

- А сам что не идешь?

- Стыдно... Он просил меня языком не трепать.

- Ладно, - согласился я. - Оставайся, стереги механизм. Как-нибудь управимся.

В коридоре меня ждут грязный полумрак и разнообразные запахи, обычное дело в наших домах, но трудно вообразимое для приезжих, которые дальше центра не гуляют. Тут тебе и квашеной капустой разит, и крапивным самогоном, и, пардон, сортиром... Я быстренько нахожу наощупь нужную дверь, аккуратненько стучу, и от моего стука дверь отворяется сама собой.

Глазам моим является чистенькая комнатка с хорошо промытым единственным окном, стены оклеены белой бумагой, но это заметно лишь там, где не стеллажей. А стеллажи, скажу я вам, занимали все пространство от пола до потолка и были наглухо забиты книгами - старинными такими фолиантами в черных от времени переплетах. В углу наблюдается маленькая кроватка, рядом стол, заваленный бумагами, а за столом - хозяин.

- Что нужно? - спрашивает он с неудовольствием.

Я молчу, потому что в этот момент мысленно извлекаю его из-за стола и ставлю рядышком с Мертоном. От этого сопоставления делается мне жарковато. Человеку за столом где-то под тридцать, блеклое худое лицо, редкие волосы, сложение, судя по всему, обычное, как у нас с вами. А фалангистский прихвостень Мертон - это сто двадцать килограммов чистой свинины на два метра, все обтянуто белой атласной кожей без признаков недоедания. И еще я поглядел на руки этого человека, что покойно лежали поверх бумажек. Вы, наверное, догадываетесь, что я мечтал увидеть - у мастеров каратэ кулаки отбиты постоянными тренировками, как булыжники. А у хозяина этой комнаты длинные костлявые пальцы, заляпаны чернилами... В общем, типичный домосед и книжник.

- Похоже, я не по адресу, - бормочу я и пячусь к выходу, вспоминая побольше ругательств для Фужера. - Мне нужен был тот, кто жил здесь прежде.

- В этой конуре я живу с момента постройки дома, - говорит хозяин. Так что выкладывайте все начистоту, и поживее.

Ну, я решил, что отступить всегда успею, и потому двинул в атаку. Топаю вплотную к столу, придвигаю случившийся поблизости табурет и усаживаюсь.

- Что же это делается? - начинаю без предисловий. - Если всякая погань будет ноги вытирать о нашу национальную гордость, и впрямь лучше в Штаты мотануть, от стыда подальше!

- Вы о чем? - изумляется он, подбирая отпавшую от неожиданности челюсть.

- Да все о Мертоне, будь он неладен. Ведь что творит! - Ах, об этом мальчике... - протянул он.

"Хорош мальчик", - думаю я, одновременно продолжая кипятиться и расписывать ему художества чертова гастролера.

- Непорядок, - говорит книжник без особого интереса. - Это он увлекся. Однако, трудно ждать чего-то иного от человека, развращенного рекламой и дешевой популярностью. Не огорчайтесь, уважаемый, эстрадные идолы ведут себя не лучше, хотя я что-то не припоминаю, чтобы ко мне приходили на них жаловаться.

- Так ведь паук! - кричу я. - Паук у него на рукаве нашит!