Читаем Удар гильотины полностью

– Не говорите глупостей! – закричал Ритвелд. Он хотел сказать что-то еще, но зазвонил телефон стоявший на барьере, отделявшем гостиную от кухни, и Кристина, отстранившись от Манна, подняла трубку.

– Да, – сказала он, и выражение ее лица неуловимо изменилось. – Здравствуй, Эльза… Сейчас.

Она протянула трубку Манну и отвернулась.

– Шеф! – голос показался Манну каким-то погасшим, замороженным, а может, это были всего лишь причуды связи? – Извините, что я… Но ваш мобильный не отвечает, а я знаю, что вы у Кристины…

– Неважно, – сказал Манн. – Есть новости?

– Да… Веерке умер четверть часа назад.

– Спасибо, Эльза, – сказал Манн. – Хорошо, что ты позвонила.

– Что? – спросила Кристина, когда Манн положил трубку.

– Веерке умер. Так что все закончилось.

– Господи! – сказал Ритвелд. – Умер? И кого теперь обвинят в убийстве?

– Надеюсь, – сказал Манн, – я смогу убедить Мейдена в том, что, по-моему, очевидно. В этом деле семь убийц. И следовательно – обвинять некого.

– Семь? – с сомнением протянул Ритвелд. – Тиль, я догадываюсь, в какую сторону вы клоните. Но семь… Не слишком ли?

– Криста, – сказал Манн. – Я опять проголодался. Нет ли у тебя бутерброда?

* * *

Ритвелд налил себе еще рюмку, бутерброд с тунцом держал в правой руке, будто микрофон, наставленный на Манна. Кристина отщипывала от своего бутерброда маленькие кусочки, запивала остывшим чаем и слушала, как показалось Манну, очень невнимательно, поглощенная не столько его рассказом, сколько своими мыслями.

– Это ведь вы, Христиан, сказали, что мироздание подобно множеству неподвижных кадров кинопленки. Сознание переносит нас от одного кадра к другому, создавая видимость того, что мы называем временем.

– Угу, – кивнул Ритвелд. – Это я вычитал у Барбура. Кстати, не одна кинопленка, а бесконечное множество. И всякий раз, делая свой выбор – как бы незначителен он ни был, – мы переходим от одной пленки к другой, от одного мироздания к другому.

– По правде говоря, ни тогда, когда вы мне это излагали, ни потом, когда я вспомнил ваши слова, я ни во что подобное не верил. Мало ли какие версии мироздания может придумать больное воображение? Даже и здоровое. Чем мироздание по Барбуру отличается от мира, в котором Земля плоская и стоит на трех китах?

– Ну, знаете, Тиль, – взмахнул руками Ритвелд, – в том, что Земля шар, вы можете убедиться сами…

– Конечно, – нетерпеливо прервал художника Манн, – могу. А в том, что Барбур не прав, я тоже легко могу себя убедить: вот я беру Кристу за руку, целую каждый палец… Это все кадры разных кинопленок, которые я выбираю собственной свободной волей? Почему же тогда я ни при каких обстоятельствах не могу выбрать так, чтобы в одном кадре я взял левую руку Кристины, в следующем – поцеловал мизинец, затем – поднес руку к губам, потом – поцеловал большой палец… Не могу, все я должен делать в определенной последовательности, которая и называется причинно-следственными связями. Я сам создаю себе время, реку, текущую из прошлого в будущее, я в эту реку погружаюсь, и, погрузившись, уже не могу из нее выбраться. И для меня – сколько бы вы меня не убеждали в обратном – существует один мир, одна кинолента, которую я смотрю от начала до конца и не могу запустить от конца к началу, и перескакивать сразу через несколько кадров и сцен я не могу тоже, и только поэтому существует в моем мире правосудие, только поэтому существует любовь. Подумайте, Христиан, во что превратился бы наш мир, если бы причина не обязательно вызывала вполне определенное следствие, если бы не обязательно солнце всходило утром, а заходило вечером, у преступлений не было бы мотивов, и убийцы исчезали бы, не оставив следов. Мы женились бы не на тех, кого любим, потому что между любовью и браком не существовало бы причинно-следственных связей. Мы не раскрыли бы ни одного преступления, потому что между уликами и подозреваемым не смогли бы обнаружить никакой связи, а те связи, которые мы установили, вели бы к совсем другим людям, не имевшим отношения к преступлению.

– Тиль, – сказала Кристина, – но ведь мы именно в таком мире и живем, если я верно поняла вас обоих.

Манн не мог больше сидеть на одном месте. Стоять он не мог тоже, ему нужно было двигаться, чтобы думать, но двигаться он не мог, потому что тогда терял из виду Кристину, а ему нужно было смотреть на нее все время, каждую секунду, каждое мгновение, ему казалось, что если он хоть на миг перестанет ее видеть, она исчезнет навсегда, хотя он и понимал, что сейчас этого произойти не может никак по той простой причине, что Веерке мертв, и некому больше…