Читаем Училка полностью

Кажется, я начинаю выделять в каждом классе один и тот же тип учеников — интеллигентных скромных детей. Они вежливы, стараются, делают задания, они не мешают вести уроки. А те, которые мешают, — яркие личности или просто хулиганы-обормоты? А мой Никитос — яркая личность? Или обормот? Он ярче, чем Настя, или просто так приспосабливается, ищет свое место в этой жизни через постоянную борьбу, через слово «нет», через нарушение законов? Он и дальше в жизни будет нарушать законы? Или начнет писать свои? И заставлять других жить по своим правилам? Спектр применения таких способностей широк — от журналистики до законодателя, а также до лидера криминальной группировки.

— А я что получила? — Перетасова встала, подбоченившись.

— Ты знаешь все песни, которые пела? От начала до конца?

— Знаю! — ответила Перетасова, при этом довольно неуверенно шныряя глазами.

— Напиши мне, пожалуйста, слова хотя бы одной песни, по куплетам, от руки, печатать не нужно.

— И вы поставите мне пятерку?

— И я поставлю тебе пятерку.

— Спасибо! — вдруг сказала Перетасова и села.

— И вам спасибо, урок закончен!

Я с облегчением вышла из класса. Вот это да. Единственная моя отдушина, тихий милый коррекционный класс сегодня показал мне кузькину мать. Не расслабляться, ни на секунду не расслабляться. Иначе — я же знаю это с первого дня — сожрут, и не подавятся, и завтра даже не вспомнят.

— Зайдете на чаек? — навстречу мне шел Анатолий Макарович, некрасивый географ.

— Зайду.

— Когда, в другой жизни?

Я внимательно взглянула на географа. Ведь он ничего не имеет в виду, правда? Ведь он вовсе не обижен, я же ни с кем не заигрывала, никому ничего не обещала, а мне никто и не намекал ни на что…

— Я сейчас зайду, если не возражаете. У меня пятый «В» все силы отнял. У вас есть кофе?

— И кофе, и плюшки, и бутерброды с сыром и ветчиной…

— Вот и пойдемте.

Заходя в кабинет географа, я поймала на себе вопросительный взгляд француженки Ольги Ильиничны, которая рассказывала мне, что любит слабых учеников, потому что у нее у самой слабая дочка, учится в другой школе, и Ольга Ильинична надеется, что к ней тоже хорошо и сердечно относятся учителя, как и она к отстающим. А почему она сейчас так смотрит? Ей нравится географ? Так мне он не нравится. А зачем я иду пить к нему чай-кофе с пирожками? Потому что я хочу кофе и плюшек. Я кивнула, как можно доброжелательнее, Ольге Ильиничне. Та улыбнулась. Кажется, я стала подозрительной и мнительной. А была свободной и открытой. Вывод? Меня переехала школа?

— Ну как? Как дела? — Географ, быстро налаживая кофе, приоткрыл окно и посмотрел на меня. — Всё хорошо?

— Д-да, — с запинкой ответила я.

Мне хотелось поделиться? А на вопрос «Всё хорошо?» как иначе можно ответить — «Нет, у меня все плохо»? Тем более у меня и не плохо. У меня просто очень разнообразно. И ярко. И все меняется. И неожиданно. Но не плохо. Плохо — это плохо. Плохо было после Эфиопии. Плохо было полгода после ухода родителей. Плохо было, когда два года назад страшно болели Настька с Никитосом, болели и болели, пили антибиотики и болели, кашляли, Настька падала в обморок, Никитос сморкался с кровью… Вот это было плохо и страшно. А сейчас…

— Да, хорошо! — ответила я. — Если я надумаю когда-нибудь книжку написать о школе, материала — на два тома уже. Не написать всё, что знаю.

— Значит, правду говорят — вы пришли за материалом.

— Нет, неправду. Я не считаю себя писателем. Сочинилось и сочинилось. Хватило терпения дописать до конца, издать сложности не было, сейчас книги издаются легко. Покупаются плохо, читаются еще хуже, а издаются легко. А пришла я в школу, чтобы работать.

— Интересно? — Географ налил мне огромную чашку кофе.

— Ой, много, спасибо, я не выпью… Да, интересно. Бывает страшновато. Теряюсь, не справляюсь. Но очень интересно. Вопросов в десять раз больше, чем ответов. Ответы обычно у Розы.

— Роза — да… — неожиданно ласково улыбнулся географ. — Роза — это Роза… А ты меня не помнишь, Аня?

— Вас? — Как-то у меня язык не повернулся сказать ему «ты» в ответ на его неожиданное обращение.

— Ну да. Пионерский лагерь, восемьдесят первый год или восемьдесят третий… Я тебя хорошо помню. Я — Толик Щербаков.

Ну да, я смутно помню худенького, смешного мальчика, года на два старше, который играл на гитаре, поглядывал на меня растерянными глазами. Я не знала, какая фамилия у географа. И я бы никогда его теперь не узнала. Разве у того Толика было такое неправильное лицо? С разными глазами, шрамами, кривоватым носом… Нет, наверно. Тот Толик, которого я знала, жил пятнадцать лет на земле, а этот — на тридцать лет больше. И за эти тридцать лет многое изменилось, в лице в том числе.

— Ты мне очень нравилась тогда.

— Спасибо, — сказала я, не зная, что еще можно ответить. Кажется, зря я сюда пришла. Очень неловкая ситуация. — Значит, ты и Розу знаешь с детства?

— Конечно, и Розу, и Лариску, и многих других. Ты же некоторых просто не узнаёшь.

— Как интересно… И что, вы все за мной наблюдаете, как я ковыряюсь и ковыряюсь, и спотыкаюсь, и ошибаюсь, и обсуждаете потом?