— Минус один балл, — вздохнула я. — Приблатненная лексика. Тюремный лексикон.

Роза гневно взглянула на меня, вздернула заблестевший подбородок и пошла прочь от меня. Зачем я так? Она мне хочет помочь. Я делаю ошибку за ошибкой.

— Семен! — окликнула я очень кстати пробегавшего мимо Будковского. — А ну-ка иди сюда!

— Да, Ан-Леонидна! — с готовностью откликнулся мальчишка и вытянулся передо мной. Рядом с ним нарисовался вечный друг Вова Пищалин.

— И сколько наторговал? — спросила я без предисловий.

— Вот западло! — тоже не стал ходить вокруг да около Будковский. — Я ж сказал — стуканут! Кто настучал, Ан-Леонидна? Бельская? Или Нелька?

На «Нельку» активно закивал Пищалин.

— Не-е… не Бельская… Нелька или Тонька… Салов! Во, точняк! — продолжал, абсолютно не смущаясь, вслух размышлять Будковский. — Я как раз его сегодня утром на банку тоника раскачал.

Нет, они меня не воспринимают всерьез. И они — хорошие дети. У меня выходит, что все — плохие. Нет, все хорошие. Только глупые. Ведь может такое быть? Хороший, добрый и глупый. Национальный герой русского фольклора. Всё, что он делал — от глупости.

— Сеня, дай мне сюда тетрадку, в которую ты все слова заносил.

— Я ее потерял! — сказал Семен с видом записного Ивана-дурака.

— Ясно. Всё, больше не нужно ничего собирать. Хватит. Будем бороться другими методами.

— Не скажете, кто настучал?

— Скажу. Роза Александровна.

— М-м-м… — разочарованно промычал Будковский. — Жалко. А ей кто настучал? Пойдем, — он пихнул друга Пищалина, — узнаем.

— Семен! — я попробовала остановить обормотов, но они, улюлюкая, унеслись прочь.

Это хорошие добрые дети. Из них еще можно лепить. Что слепишь, то и будет. Смотря какой будет скульптор. Но ведь болванка, заготовка уже есть? И материал — какой есть, такой и есть. Из пластилина не слепишь то, что из глины…

Глава 21

Восьмой «В» сегодня сидел в полном составе. Наряженные, накрашенные девочки, расхристанные, развалившиеся на стульях мальчики… А если по-другому? Симпатичные девочки, которые очень хотят нравиться окружающему миру, и раскованные мальчики, люди другого века. Пусть так.

— У меня вопрос к вам такой: о чем роман Достоевского «Униженные и оскорбленные»?

Семенова тут же вскинулась:

— Можно?

— Сейчас, подожди. Я хотела бы услышать каждого. Для этого придется взять ручку и написать. Не более полстраницы. Лучше менее. Кому удастся сформулировать в одно предложение, вообще прекрасно. У вас пять минут. Всем удалось прочитать роман? Он не очень большой.

— Всем! — бодро ответил мне за всех Сапожкин. — А можно устно?

— Нет, нельзя. Устно мы еще поговорим. А сейчас оформите мысли в слова.

— А в картинки можно? — спросила Полина, одна из четырех девочек, которая осталась в классе, когда Тамарин объявил мне бойкот.

— В картинки можно оформить дома и принести.

— А в аниме можно?

— Лучше котят тогда нарисуй.

— А можно?

Нет, она не смеется надо мной. Я смеюсь над ней. Я, сильная, умная, начитанная, прочно стоящая двумя ногами на земле, еще молодая и бодрая, уверенная в той правде, о которой узнала от великих, оставивших после себя навечно страницы общечеловеческой мудрости, смеюсь над глупой маленькой девочкой, с которой еще никто из тех великих не поделился своей мудростью.

— Рисуй так, как видишь.

— А вы поставите мне оценку?

— Безусловно. Но сейчас нужно все равно постараться выразить мысли и ощущения словами.

Пока дети писали, я смотрела на них и старалась сквозь нелепые прически, грязные взъерошенные хохолки у мальчиков, откровенные блузки девочек — увидеть детей, уставших от зачастую невыполнимой программы по всем предметам, от системы тестирования и зачетов — у них же каждый день или контрольная, или проверочная работа. У старшеклассников практически не бывает дня без тестов. Я должна не раздражаться, я должна понять и пожалеть. Так ведь учит Федор Михайлович Достоевский? Если я сама этого не умею, зачем я буду преподавать детям русскую классику? Что я смогу в ней понять? Только с позиции крайнего идеализма можно искренне преподавать русскую литературу. А неискренне — зачем?

— Я написал! — громко сказал Тамарин.

— Хорошо.

— И я! И я!

Дети удивительно быстро написали, о чем роман. Тяжелый, пропитанный болезненным ощущением безысходности, несправедливости, невозможности счастья… Почему он дается в программе восьмого класса? Потому что когда-то так повелось в мое время, когда по идеологическим соображениям кому-то, плохо понявшему роман, но составлявшему программу, понравились слова «униженные и оскорбленные». Дети могут и должны эту безысходность, запутанность отношений примерять на себя? А если не примерять, то зачем? Равнодушно читать, как страдают другие? Вряд ли Достоевский рассчитывал на такое.

— Каждый встает и читает, что он написал. Начинает… — я чуть было не сказала «Лолита», как с первого же раза про себя окрестила Дашу Семенову, — Семенова.

— Это роман о том, как двадцатичетырехлетний писатель увидел больного старика с собакой. Старик и собака умерли. Писатель стал жить в его комнате. После многих приключений он попал в больницу и скоро умрет.