Читаем Училка полностью

Надо же, какая удивительная тенденция — схема та же: практически в каждом классе есть яркая сильная девочка — интеллектуальный и социальный лидер. Это о чем-то говорит? О слабости мужчин? О грядущей смене гендерных полюсов на Земле? О том, что следующим президентом России будет женщина? Я — против. Женщины слишком субъективны, даже самые умные. Основываются на ощущениях. Наша цивилизация — технократическая, рациональная. Мы не умеем летать, в массе своей не умеем даже петь. Не умеем чувствовать чужую боль, не умеем слышать на расстоянии. Не понимаем слов, плохо понимаем. Нами должен управлять мощный разум. Правда, люди с мощным разумом не идут в политику. Они идут в математику, физику, на худой конец — в журналистику.

Или же все наоборот? Человечеству не хватает лидеров с повышенной интуицией, ощущающих, а не анализирующих, понимающих на уровне чувств — единым целым, сразу, не размышляя. Со скоростью, которая и не снилась сознанию, подсознание выдает готовый ответ. И не надо размышлять — потому что все равно всё не охватишь скудным человеческим умом?

— Я бы предпочла не слышать в классе таких слов, ни в шутку, ни всерьез, — ответила я красивой девочке. — Как тебя зовут? Напомни, пожалуйста.

— Меня зовут Катя. Екатерина Бельская.

— Да, Катя. Обходись, пожалуйста, без подобных слов.

— А то чё будет? — заорал один из двух местных обормотов, сидящих, как и положено, на задней парте.

Я не ответила, зная, что он просто привлекает внимание, заводит разговор ни о чем, лишь бы класс повернулся к нему — с негодованием, со смехом, с презрением, всё равно с чем.

Когда нас пугали в университете школой, наши преподаватели не учитывали одного. Да, здесь наукой и не пахнет. А кто сказал, что лишь наука — двигатель человеческого прогресса? Ведь от того, что и как я расскажу этим и другим детям о русской литературе, а другой учитель — о биологии или математике, будет зависеть, насколько тот разрыв между образованным, думающим человечеством и человечеством, лишь жующим и размножающимся на Земле, будет увеличиваться. Разрыв ведь есть, и очень большой. И он увеличивается. Даже желая понять, чем занимается сегодняшняя физика, просто так не поймешь. Даже читая ежемесячно околонаучные журналы, с трудом будешь следовать просто за направлениями — куда и как идут сложные, специальные науки. А если не читать, не следовать? А если однажды, пусть насильно, не узнать, о чем думал и страдал Толстой, почему разочаровался в религии? Что мучило Достоевского, кроме его страсти к игре, о которой теперь наслышаны все. Не понимая, о чем написаны все его многословные романы. Что денег не было — в курсе, а что его волновало, почему он деньги зарабатывал таким именно путем, достаточно сложным, не знают. Что смешного видел Чехов в своей «Чайке», почему назвал ее комедией. Почему, почему…

Без меня, без моих уроков (если у меня что-то здесь получится) из этого класса, может быть, только Катя Бельская перейдет туда, к той небольшой части человечества, которая мучается, думает, читает Достоевского. А с моими уроками — еще кто-то, пусть двое, трое… Я точно знаю — меня когда-то сформировали, изменили несколько конкретных человек. И первая среди них была — наша учительница по литературе, которая на первых порах у меня даже вызывала внутренний протест: «Так на уроках не бывает! Так не говорят!» Так неформально, так от себя, через себя. Потом была преподаватель латыни в Университете, которая казалась мне пришедшей из старинной гимназии. Так удивительно она говорила о латинской грамматике и поэзии, умудряясь говорить о культуре в целом. И еще несколько доцентов, профессоров, посидев на лекциях или позанимавшись на семинарах у которых, я становилась чуть другой. Дело не в количестве обретенной информации или навыков. Дело в мироощущении, в осознании чего-то самого важного.

Русские писатели-философы братья Стругацкие, облачавшие свои философские вопросы и странные на первый взгляд ответы на них в форму «фантастической» прозы, пришли к пугающему выводу — человечество неизбежно, чем дальше, тем больше раскалывается на две неравные части. Разрыв с каждым годом становится всё заметнее, всё трудно преодолимей.

Это как тектонический разрыв земных плит. Уж мы-то точно ничего не можем с этим поделать. Я это знаю. И все равно — мне кажется, что с людьми — не как с тектоническими плитами. Я словом, своим словом, могу что-то поменять. Слово — это поступок. Словом можно убить. Можно вернуть к жизни — правда, не всегда. Остановить от последнего шага. Объявить перемирие. Остановить войну вообще. Любую — в классе, в государстве, в мире. Открыть глаза. Поменять угол зрения. Увидеть то, что скрыто. Вдохнуть в человека надежду. И тогда он сможет то, что никогда бы и не попробовал сделать. Спеть, прыгнуть, победить — врага, болезнь, даже смерть.