Читаем Учеръьёсы Сугона полностью

К сожалению, Борода, от умения играть в шашки которого — и уже стало понятно, что оно на довольно высоком уровне, мягко говоря, а говоря прямо, это мастерство - зависела жизнь Ивана, выглядел не «косплейно». Он смотрелся, как самый, что ни на есть, древний маг древнего культа. В свете этого открытия Ивану становилось понятно и произошедшее с Агатой Звезденец и Никитой... Ну вот, опять подумал!

● Так вот, малыш, - сказал Борода, нехотя опорожнив кружку-шашку Ивана, и подставляя под побитие свои две.

● Христианские проповедники, или, как они сами себя называли, Добрые Люди Окситании верили, что количество душ неизменно и та душа, что утратила тело, непременно стремится в новое, - сказал он.

● Что, вообще-то, совершенно очевидно, - сказал он, почему-то нервничая, хотя Иван, вынужденный выпить две кружки сразу, явно опьянел.

● Даже дебилу понятно, - сказал Борода.

● Что если в мире неизменно количество материи, как утверждают эти несносные материалисты, - сказал он.

● То неизменно и количество той духовной энергии, которая приводит в движение это самое неизменное количество материи, - сказал Борода.

● А ээ ррр — отрыгнул пивом Иван.

● Это как дважды два, - сказал Борода, размышляя то ли над партией, то ли над законом сохранения душ в мире, то ли над тем, что после пива непременно следует отрыжка.

● И это именно то, о чем мы постоянно говорили с преподобным Пьером Отье, когда я подрабатывал на югах в выездной комиссии Инквизиции! - сказал он, достав из-под воротника своей шубы капюшон, нахлобучив его на голову, и все больше напоминая жреца культа... только какого?

● Так что не о чем жалеть, не о чем вспоминать, малыш, - сказал Борода.

● Нечего вспоминать снега прошедших времен, как говорил мой приятель Франсуа еще до тех пор, как его шея узнала точный вес его srakkи - сказал он что-то уж совсем непонятное.

● Всё, что было, есть и будет, оно здесь, никуда не делось, - сказал он.

● Все они здесь, - сказал он, обведя рукой помещение.

● И твой pidar Никита, и твоя подружка-одноклассница, - сказал он, и тут Иван мгновенно протрезвел.

● И этот ваш историк... Дмитриев... и чортов толстяк Фурнье... - сказал собеседник Ивана с брезгливым отвращением с, почему-то, самому себе.

● … ну, и преподобный Пьер Отье, - сказал Борода, но, уже почему-то, грустно.

● А теперь еф 4 на гф 3, - сказал он озабоченно.

Бороде стало отчего беспокоиться. Его стратегия, совершенно простая и понятная, состояла в том, чтобы дать Ивану побить как можно большее число своих «шашек», которые противнику приходилось пить, пьянея, и теряя контроль над игрой. Это работало. Но, с другой стороны, лишало Бороду преимущества в, собственно, игре. Такая партия, понял Иван, требует тончайшего баланса. На который, увы, он уже не способен, понимал Иван, а значит... Значит, он скоро «отключится» от спиртного и, по правилам поединка, проиграет. И тогда его сварят в одной кастрюле с жалкими остатками Звезденец и Никиты. Выхода нет, скоро pizdets, вспомнил Учыръёсы пронзительные строки песни какого-то грустного пожилого debil-а из Санкт-Ленинграда, приехавшего в Кандапогу на гастроли. Артист был острижен под горшок, болтал про рокинрол, и собрал в Музее Дмитриева двадцать пять зрителей. Но выход... выход должен быть всег...