Читаем Учеръьёсы Сугона полностью

«Дальнейшее представляется мне таким странным и удивительным, что я сохраняю это воспоминание для своего настоящего дневника, а не слащавых мемуаров, которые исправят придворные жополизы вроде Ивашки Рудалёвкина, нанятого в биографы. Я уснул так крепко, что начал даже похрапывать, что, впрочем, в шуме резни, не представляло опасности. Время от времени по мне пробегал кто-то, пытаясь спастись от убийц в лесу, но ветер, дым и огонь гнали несчастных обратно к церкви Трущобино, где уже поджидали татары... Дерн смягчал удары, и я лишь надеялся, что настя, которую я оставил у церкви, погибла быстро. Что, впрочем, с учетом нравов татар было маловероятно. Я старался не думать о ней, о себе, о том, что происходит, я знал, что все проходит и пройдет и это и что рано или поздно я смогу жить с этим воспоминанием, потому что я буду жить. Так что я уснул и стал похрапывать и очутился в своей импровизированной могиле словно бы в большом темном помещении, где стоял стол, с зажженной свечой, а по обе стороны стола сидели, почему-то, Борода и Лорченкаев. Они оказались странно одеты. Борода, макушка которого оказалась выбрита, напялил серый балахон и огромный деревянный крест. Круглое лицо его, теперь гладко выбритое, выглядело торжествующим. Лорченкаев же сидел с руками, скованными цепью, в синей когда-то, рубахе (цвет я определил по паре сохранившихся пятен), с поседевшею бородой. Он выглядел уставшим и измотанным. Оба они говорили на неизвестном мне языке, похожем на французский и латынь одновременно (очевидно, речь об окситанском — прим. И. П. Колонтаева, научного сотрудника Музея царской истории, периода Второго Царства, 2567 год). Что удивительно, я понимал каждое слово, сказанное ими. Некоторое время они просто молча смотрели друг на друга, после чего Борода нарушил молчание.

● Ну что Петр, - сказал он почему-то (ведь Лорченкаева звали Платон).

● Вот мы и встретились, Пётр, - сказал он.

● Или Пьер. Или Пейр. Или как ты сейчас предпочитаешь, чтобы тебя называли, - сказал он.

● Пожалуй, Пейре, - сказал Лорченкаев, улыбнувшись.

● Как угодно, - сказал Борода.

● Ты, Пейре, в бесконечном тупике, - сказал Борода. - Ты как загнанное животное, ты голоден и устал, ты выглядишь, как зверь в ловушке…

● Ты даже пахнешь, как пойманный зверь, - сказал он, поморщившись.

● Что есть, то есть, - сказал, улыбнувшись Лорченкаев. - Подмыхи пованивают.

● … - усмехнулся Борода.

● Только это не я, - сказал Пейре Лорченкаев.

● …? - молча смотрел на него Борода.

● Это всего лишь мое тело, Фурнье, - сказал он, пожав плечами. - Фурнье, ты ведь сейчас так предпочитаешь называться...

● Я ждал чего-то в этом роде... этой твоей болтологии... - сказал, поморщившись, Борода-Фурнье.

● Я и не ждал, что ты ждал от меня чего-то иного, - сказал, улыбнувшись, Пейре Лорченкаев.

● Твоя душа там, где твое тело, - сказал Борода.

● Тело мое темница души моей, - согласно кивнул Лорченкаев.

● Но ведь стоит мне умереть... - сказал Лорченкаев так, что мы с Бородой явственно увидели кавычки, в которые оказалось взято слово «умереть».

● Стоит мне «умереть», как душа моя освободится и окажется с богом, - сказал Лорченкаев.

● Я окажу тебе эту услугу, - сказал Борода.

● Да уж будь добр, - сказал Лорченкаев, расхохотавшись.