Читаем Ученик лоцмана полностью

Тугой удар прощального салюта…

Что ж, решения приняты, и хоть сделать поворот на шестнадцать румбов пока ещё не поздно, я не собирался этого делать. Этот мир уже не мой и вряд ли им станет когда-нибудь моим — одного осознания того, что где-то рядом ходят сильно постаревшие друзья и знакомые, с которыми я больше никогда не смогу связаться, более, чем достаточно для того, чтобы никогда больше не обрести душевного равновесия. Я честно обзвонил всех, кто значился в моей записной книжке, но ни разу не добился успеха — то ли номера сменились, то ли люди перебрались на другие квартиры, покинули страну, а то и вовсе этот мир. А ведь есть ещё и родители — возможно, они ещё живы, хотя и сменили место жительства… о них тоже забыть? Конечно, можно продолжить поиски — возможности к тому имеются, и немалые, они социальные сети, столь популярные здесь, чего стоят! Вот только — зачем? Что я скажу тем из прежних знакомых, кого сумею-таки разыскать, чтобы они мне поверили? А даже если и поверят — о чём я буду с ними говорить? Это уже совсем другие люди, со своим жизненным опытом, с другими интересами, заботами, непонятными и чуждыми мне. Бессмыслица, полная бессмыслица, даже и думать об этом не стоит, чтобы не изгрызть себя бессмысленными упрёками. Если уж решился рвать нити, то надо делать это решительно и сразу, как санитар отрывает присохший к ране бинт — мгновение боли и облегчение.

…Мы не ответим, порох сохраняя,

Пускай лежит он, твёрдый и зернистый,

До той поры, когда сигнал огня

Нам протрубят тревожные горнисты…

Я отложил гитару и привычно закинул руки за голову. Нет, не всё так уж безнадёжно, и один телефон мне всё же ответил. И — несомненный знак свыше, — это был, наверное, единственный из прежних моих друзей, приятелей и знакомых, кто, пожалуй, и мог бы не просто выслушать мою невероятную историю, но и отнестись к ней достаточно серьёзно. Я понимаю, людям свойственно меняться, тем более, за тридцать лет — но только не в таких вот вещах, составляющих основу их натуры.

Я вышел из палатки наружу. Погода портилась, со стороны озера на плоские серые каменные плиты, которыми был устлан берег, накатывались волны. Тоскливо, перекрывая их немолчный гул, кричали чайки; свинцовые тучи нависали над Бесовым Носом, грозясь придавить его своей тяжестью, у длинного, сколоченного из свежеструганных брёвен и горбыля пирса волна била моторки и стоящий рядом с ними «Клевер». И посреди всего этого, между водой, землёй и небом, буравил серую хмарь маяк.

Первые капли дождя, уже не по-летнему стылые, обожгли лоб и щёки, но я и не подумал уходить в палатку — наоборот, закинул голову, подставив лицо низким облакам. Быть может, я сумею стать настоящим Лоцманом, ведущим суда через таинственный лабиринт Фарватеров; быть может, сгину где-то в окраинном мире, даже не оставив по себе записей в Зале Реестра. Но одно я знаю точно: я никогда, ни при каких обстоятельствах не буду сожалеть о принятом решении. Как бы оно не обернулось, прежняя, земная жизнь закончилась, и нет для меня другого ориентира в будущем, чем этот острый, проникающий сквозь все измерения, сквозь все завихрения пространства-времени свет, отражённый от зеркальных линз маячного фонаря…

Сентябрь-октябрь 2023 г., Москва.

[1] Владислав Крапивин.