Читаем Ученик философа полностью

В противоположность распространенному мнению, метафизические устремления Джона Роберта не имели никакого отношения к религии. Его интерес к онтологическому доказательству был чисто философским. Что бы ни лежало за всем этим, оно точно не было Богом. Джона Роберта иногда определяли как метафизического моралиста, но даже если этот ярлык был правдив, он не означал, что его мораль в конце концов (может быть, в пресловутой «тайной доктрине») окажется религией. Джон Роберт занимался «реальностью», а следовательно, согласно его собственному уверенному выводу, «добром». Он рассматривал религию — в своем понимании — как явление совершенно иного порядка, нечто такое, о чем философия не может иметь мнения. Догматических верований у него не было, их отсутствие его не беспокоило, а в его личной морали была простота (иные говорили — наивность), которой явно недоставало его философии. Конечно, методистское детство оставило на нем неизгладимую печать. Как любили замечать в «проницательных» статьях будущие биографы, кружащие, словно гиены, в ожидании его смерти, методизм сделал его пуританином и наградил навязчивым ощущением истины, насквозь пропитанным виной; иные считали, что именно это побуждает его к философии. Если бы к Розанову подходил какой-нибудь устоявшийся ярлык (сам он на себя никаких ярлыков не вешал), вероятно, его можно было бы назвать стоиком[54], и здесь тоже можно было бы проследить связь с суровой, сковывающей моральной атмосферой, в которой он жил ребенком. Его Эросом была Amor Fati[55]. Он всю жизнь упражнялся в умирании, но никогда не интересовался смертью с эмоциональной точки зрения — тем более сейчас. Любую квазирелигиозность в своей душе он воспринял бы как сентиментальный самообман. Он знал о смерти как неминуемом прекращении своих трудов. Как мыслителя его вполне устраивало восприятие смерти как чего-то непостижимого.

А теперь его устремления привели его обратно в Бэркстаун, в дом и комнату, где он родился, где старая, уродливая, потрепанная мебель стояла так же, как в день, когда он выпрыгнул на свет под звучание русских слов. Он не глядел на эти старые, терпеливые, истертые предметы, и они не трогали его сердца. Он никогда особенно не интересовался внешним миром. Он сидел на кровати и думал, но не о концептуальных материях. Ему, как наркотик, нужен был собеседник — предпочтительно тоже философ. Он хотел говорить о философии, даже если прямо сейчас не мог о ней писать. Всю жизнь он говорил с учениками и коллегами. Теперь ему было плохо, словно при наркотической ломке.

Он поглядел на часы. Еще и десяти нет. Было утро среды. В одиннадцать должна была прийти Александра Стиллоуэн.

Вдруг позвонили в дверь. Он не слыхал этого звонка, старого знакомого забавного звука (звонок был электрический и шипел заговорщическим шепотом), с тех пор, как вернулся в Заячий переулок, и потому вздрогнул. Для ожидаемой гостьи было еще рано. Он поднялся и поглядел вниз через кружевную занавеску. У двери стоял Джордж Маккефри. Джон Роберт отпрянул от окна.

Он никогда не ругался — методистское воспитание не допускало подобной вульгарности. Он слегка нахмурился и покачал головой. Ему не пришло в голову не ответить на звонок. Это было бы ложью или хитростью. Он подумал: «Все равно придется повидаться с Джорджем. Можно и сейчас». Спустился вниз и открыл дверь.

Джордж Маккефри, как и его мать, тщательно обдумывал, когда и как предстать перед Розановым. Он ловко избежал учителя при его появлении в Институте: встретиться с ним тогда означало бы безнадежно провалиться. Хотя, с другой стороны, как Джордж думал потом, было бы гораздо легче, если бы барьер первой встречи был преодолен — например, если бы он просто прошел мимо, приветственно кивнув на ходу. Он расчетливо, отстраненно наблюдал собственное нарастающее исступление. Он не мог слишком долго отсутствовать. Он должен был встретиться с Розановым, несмотря на всю опасность этой встречи.