Читаем Ученик философа полностью

Когда какой-нибудь неприметный знакомый вдруг оказывается шахматным чемпионом или великим теннисистом, он физически преображается в наших глазах. Так было и с Томом. В мгновение ока Скарлет-Тейлор стал для него иным существом. И столь же мгновенно Том в мыслях принял важное и нужное решение. Он неплохо разбирался в пении, чтобы распознать необыкновенный голос и проникнуться вожделением. Тома кольнул мимолетный, крохотный, но острый приступ чистой зависти, страстное желание завоевать весь мир. Но почти в один миг с узнаванием Том в порыве подлинного сочувствия, какими мы оправдываем свой эгоизм, принял соперника и вобрал в себя, овладев таким образом этим чудным голосом. Том будет безгранично гордиться Скарлет-Тейлором и воспринимать то, что позже назовет «тайным оружием Эммы», как свою личную заслугу. Чувство собственности поглотило и исключило зависть; этот дивный звук и его владелец теперь принадлежали Тому. Так Том легко расширил свое эго или, по мнению некоторых, сломал барьеры своего «я», чтобы объединиться с другим человеком в совместном владении миром; движение к спасению — для Тома простое, а для иных (например, Джорджа) очень трудное.

Однако сейчас непременно надо было заставить Эмму замолчать. Том, не учившийся пению, пел громко. Эмма учился пению — его голос резонировал, пробирал насквозь и звучал очень странно, почти потусторонне. В казармах конной гвардии начали открываться окна. Несколько человек подошли от здания старого Адмиралтейства через дорогу. Люди, выходившие из Уайтхоллского театра, изумленно останавливались и недоуменно озирались. Гуляки с Трафальгарской площади набежали, как крысы на звук гаммельнской дудочки. Явился полицейский. Том запихал все еще поющего Эмму в такси, где тот немедленно уснул. Всю дорогу домой Том смеялся — тихо, удовлетворенно, до слез чистого наслаждения.

Эммануэль Скарлет-Тейлор скоро подружился с Томом, но далеко не сразу открылся ему полностью, и, без сомнения, так никогда и не открылся до конца (но кто может сказать, что досконально знает своего ближнего?). Однако следует рассказать о человеке, занявшем роль Горацио при нашем Гамлете или (ибо они часто менялись ролями) Гамлета при нашем Горацио.

Скарлет-Тейлор родился в графстве Уиклоу, между горами и морем. Предки его по отцовской линии владели землей на западе Ирландии, но его дед и отец, дублинские юристы, окончили английские частные школы, затем дублинский Тринити-колледж. Его мать (née Гордон) происходила из Ольстера, из графства Даун, где ее предки пасли овец. Она была дочерью доктора. Ее послали в «школу для благородных девиц» в Швейцарии, а затем в Тринити-колледж, где она и встретилась с отцом Эммы. Обе стороны были протестанты и лошадники. Эмма был единственным ребенком. Отец умер, когда Эмме было двенадцать лет, и мать переехала в Брюссель, к сестре, которая была замужем за бельгийцем-архитектором. Эмма рос в Дублине, в георгианском доме возле Меррион-сквер, с полукруглым окном над сверкающей черной дверью с медным молотком-дельфином, а затем — в Брюсселе, в большой темной квартире на мрачной респектабельной улице в районе авеню Луиз, с подстриженными платанами и высокими узкими заостренными домами бледно-желтого кирпича. Красивая, милая, остроумная мать старела. Бельгийца-архитектора и его жены не стало. Эмма, в чьем будущем неопределенно маячил Тринити-колледж, отказался возвращаться на родину. Он любил Брюссель — не величественные старые и не блестящие новые кварталы, но меланхоличные буржуазные улочки, все еще молчаливые, где прошлого до сих пор можно было коснуться, где на углу вдруг обнаруживался маленький бар со скатертями в красно-белую клетку, фикусами и черной кошкой. Эмма и Лондон любил и видел себя лондонцем. Он всей душой и всем сердцем ненавидел Ирландию, ирландцев и себя.

По словам доктора Джонсона[43], когда некто заявляет, что его сердце кровоточит от боли за страну, на самом деле он чувствует себя вполне комфортно. С Эммой было не так. В детстве его мало заботило, что дом его прадеда сожгли мятежники. Он восхищался повстанцами 1916 года и борцами за свободу Ирландии. Без преувеличения, Ирландия сделала его историком. Отец никогда не говорил о политике, жил в узком кругу старых друзей, всегда чувствовал себя уютней с книгами. Иногда казалось, что отцу ампутировали кусок прошлого, как удаляют легкое или почку; после такой операции человеку надо беречься. Отец легко прощал Эмме равнодушие к лошадям, жалел, что не стал ученым, и желал для Эммы карьеры ученого. Он умер еще до возобновления беспорядков.