– Слушай, а как ты меня назвал? Ну, в смысле картину? – интересуется Фитоняша.

– «Ваза», – не задумываясь, отвечает Гот.

Самопитие

После Фитоняши Гот испытывает воодушевление и творческий подъём. В последней работе он акцентировался на «мёртвости» и поэтому не смог уделить достаточного внимания женской груди, которая сама по себе сюрреалистична и не нуждается в прикрасах, интерпретациях и маскировках.

Два дня Гот проводит около выпуклых покатых гор, под которыми зарыто сердце. Эти горы больше напоминают вулканы. Но наполнены они не лавой – молоком. Горячим, уже вытекающим из млечной поры и обливающим бежевую кожу. Но горы не простые и не золотые, а живые. У них есть рты. На каждой картине Гота есть раскрытый рот. И эти голодные отверстия требовательно тянутся к пище. Груди жадно сосут друг друга. Их жадность животная, дикая, необузданная. Они приподняты, вызывающе стиснуты и буквально разрешаются белой смесью.

Гот не планирует их обнажать, но Чмо всё-таки просачивается в его мастерскую.

– Божечки! Как это мерзко! – зажмуривается он.

Готу остаётся лишь томно вздохнуть:

– Лучше подскажи, как это обозвать: каннибализмом или самопитием? – советуется он.

– Не терзай меня выбором! – умоляет Чмо, но понимает, что должен откупиться за нежеланное проникновение. Бровь Гота неминуемо ползёт вверх, как бы подгоняя его: «Ну?». – «Каннибализм» более понятен и очевиден. А «Самопитие» больно внезапное и слоистое. Жуткое.

– Значит, «Самопитие», – довольно улыбается Гот. – Зрителя нужно удивлять, – умиротворённо бормочет он, хотя зрителей у него не больше двух штук.

Кака

Чмо идёт по следу, который ведёт его к новой форме. К безумному сочетанию. Чмо находится под влиянием футуризма. Он совмещает его с умильными диминутивами. Он щедро сыплет ими в строчки, строченьки, строчушки, строчишки.

– По щёчкам слёзки катятся,

Поэмушки горят,

И на стишочном кладбище

Коллекция гробят, – слушает его Матвейка. Чтобы мишуточке не было боиньки, Чмо укрывает его пледиком. Чмо в творческом экстазике. Ураганчик страстюлички закручивает его, как плойка волосы. Ротик Чмо приоткрыт, словно он ждёт поцелуйчика.

Чмо подкупают тщеславные амбиции. Он уже представляет, как его признают первопроходцем. Ведь он действительно топает по тем местам, где не бывало пёрышко поэта.

– Упало сердце в пяточки,

Глазята на смартфончики,

Ротята улыбаюче

Прижаты к сладким пончикам.

Обычно лирика Чмо посвящена любви, но теперь он не гнушается и темы зависимости. Чмо понимает, что все мотивы уже излапаны, но ведь главное не что говорить, а как.

Чмо предвкушает восхищение, и оттого его дыхание спешит впереди паровоза, но он берёт себя в рученьки и входит к Готу.

Тот малюет омерзительную картинку, но Чмо только кривит личико. Гот что-то бормочет про самопитие, а Чмо подпевает ему про гробят.

– Как тебе? – дрожит Синьорово-Помидоровый голосок.

– Какая-то дичь, – сухо скупится на заслуженные комплименты Гот.

– Но ведь это так свежо и образно! – возмущается ангелочный парень.

– Всё это пережиток. Ты ведь бываешь в секонд-хенде и знаешь, что вещи отправляют в повторное употребление. Так и с содержанием твоей чепухи.

– Чепухи?! – в интонации Чмо застывшая обида. – Почему ты так жесток?! Почему ты так жесток, Гот?! – восклицает Чмо.

– Я правдив. И прям. Неужели этого достаточно, чтобы быть жестоким? – парирует.

– Ты мог бы быть мягче, – надувает щёчки.

– Прости. Не все такие сьюшные, как ты, – хмыкает Гот, поворачиваясь к млекоточащим грудям.

Чмо насуплен и разочарован. Неужели содержание главнее формы? Неужели его работы ничего не значат? Не имеют художественного веса? Чмо кажется, словно его надули. Вместо бриллиантов подложили стеклянные подделки. Безделушки. Всё, во что он верит, обесценивается. Христос не воскрешается. Бог не создаёт Адама и Еву. На Пароходе Современности не остаётся места. Для него.

– Понимаешь, просто обо всём уже сказали до меня, Гот. Вот мне и остаётся только какать. И получается одно говно, – печалится он.

– Хах. Какой меткий каламбур, – горько усмехается Гот.

– Что же мне делать? – хлопает ресницами кудрявый мальчик.

– Жить. Или помирать, – крайне конструктивно отвечает Гот.

Интерсекс

Фитоняша имеет личный иконостас, но нетрудно догадаться, чьи образа висят вместо Божией Матери с младенцем на руках. Фитоняша основополагает собственное религиозное течение. Она поклоняется своей возлюбленной. Целует её, прикасается лбом. Перед ней она исповедуется и молится. Размышляет о жизни вообще.

– Родная! Когда у твоего парня много любовниц, то каждая ночь, проведённая с ним в одной постели, превращается в интерсекс. Получается соотношение одного тела с другим. А мне не нужны эти оскорбительные сравнения. Интимные соревнования. Напрасные старания. Всё равно не переплюнуть обученных стриптизёрш и шлюх, усваивающих искусство минета. Но знаешь, – улыбается сквозь слёзы (светлая улыбка), – мне больше не больно. Я самодостаточна и сильна. Мне ни к чему лживые подонки. Потому что у меня есть ты.