Читаем Убить Зверстра полностью

Хотя поначалу, когда Хряк, а позже Хохнин, зажил с Фаиной жизнью примерного семьянина, у многих скребло на душе, что упустили-таки завидного парня. Позже, узнав, что в этом браке может не быть детей, черви сомнений повыздыхали, оставив после себя белое забытье.

Лишь древние старушки, провожая чету Хохниных взглядом, бывало, покачивали головами и предрекательно рассуждали:

— А ведь фамилию-то Хряк носило не одно поколение его предков. И не зря — натерпелись бабы от этих Хряков: что плодовиты, что до слабого полу охочи — одна страсть. В ей наследственная судьба содержится, рок.

— Да-а, — поддерживала разговор какая-нибудь другая бабенка. — Производитель он, на то и создан. Гляди-ко, сколь в селе детишек на него похожи бегают.

— А с законной женой дела не идут. Может, породы не совпадают?

— У людей все породы едины. Тут другое — Фаня-то неполноценна, видно же сразу. Так, не человек, а брак человеческий.

— Иди ты! — удивлялись те, кто ее не знал. — Как же она учение осилила?

— И-и… Ученье — от ума, а дебильность — от неправильной команды мозгов организму человека.

— Так не бывает, — гляди, подавал голос друг вечных сомнений.

— Еще как бывает! Выдрессировать можно и медведя.

Такой спор возникал не единожды и длился, затухая или разгораясь, в зависимости от того, много ли тем стояло на повестке дня. Заинтригованные старички тоже не гнушались присоединиться к спору, чуть ли не пари заключали:

— То в ней причина! — указывал куда-то в сторону дед Феофан, который на правах коллеги Ивана претендовал на особое мнение. — С Иваном все ґуд, бабы. Он еще себя покажет, заделает ей под самое никуды. Помяните мое слово!

— Не спорь. Завял он, однако. Опять же, заметь, — волочиться по бабам перестал.

— Женат же, — возражали моралисты. — Чего ему теперь надо?

— И-и… Что ему раньше одна юбка была? Тьху! — и растереть.

— Смотря, что в той юбке. Фаина, видать, злая до этого дела, аж жуть. Не поверите, в конюшню к нам прибегает.

— Да ну!

— А то! Сам видел не раз. А однажды не удержался и подглядел все от начала до конца. Ой, что мне открылось! Сказать — и то стыдно.

— А ежели не говорить, а самому попробовать?

— Да мне-то уж куды пробовать-то, — он с грустью покивал головой. — Дурные мы были в молодости. Сколько всего не знали.

— А греха не боишься? — крестился кто-нибудь на эти признания деда Феофана.

— Какой на мне грех? — вскидывался дед. — То у них грех: на глазах у голодных кобылиц выделываться. А я чего?

— Верно бабы говорят, что Фаина крепко повернута. А этим дебильшам, знамо, и днем и ночью — только подавай кобеля усердного.

С годами эти разговоры забылись. И когда Фаина Филипповна понесла, никто уже не радовался и не удивлялся.

***

Зверстр устало прикрыл глаза, расслабился и остался лежать удовлетворенный до опустошения. Он ничего о родителях не помнил, даже не знал их по воспоминаниям или рассказам бабушки.

Внезапный всплеск образов из глубины забытого вынес на поверхность памяти потускневший лик матери, ощущение ее присутствия и тут же вновь погрузил все в непроницаемые воды забвения. Игра в прятки с прошлым ему понравилась, и он попытался продолжить ее, попытался вызвать оттуда звучание ее голоса, ее аромат. Но тщетно. Появлялись лишь отдельные фрагменты внешности: широкий, низко сидящий зад, шаркающая походка, оскал смеха — голоса нет, — в котором отчетливо видны крупные желтые зубы в обрамлении мокрых липких губ.

Оказывается, глаза помнят крепче и вернее иных органов чувств. Но вот прорвался из вязкости прошлого утонувший туда голос отца, низкий и резкий. Звучал как бестелесное эхо далекого и чужого. Ничего больше нет. Нет этих теней, нет их отзвуков.

Зверстр мало видел отца, мало для того, чтобы запомнить. Наверное, отец не любил его и не умел с ним общаться. Вспомнился подслушанный однажды разговор родителей, когда они думали, что остались одни.

— Что хочешь, то и делай, но рожать больше не смей, — говорил отец.

— Один ребенок — это сирота, Иван. ты не имеешь права обрекать его на одиночество.

— Не умничай! — прикрикнул отец. — Хватит рожать уродов.

— Зачем ты так? С ним все в порядке.

— Разуй глаза! Он же, как паралитик, в судорогах бьется от любого невинного удовольствия. А что будет дальше?

— Он перерастет. Это особенность его психики, — возражала мать.

— Психики, — передразнил отец. — Достаточно посмотреть на тебя в постели, чтобы понять, как эта «особенность психики» перерастет в «особенность физиологии».

— Иван…

— Хватит! Сказал: родишь — убью обоих. Все.

Вскоре после этого разговора маленького Гришу забрала его городская бабушка. Это были его первые школьные каникулы, новогодние. Бабушка устроила в доме елку с огнями, пригласила соседских детей, деда Мороза, Снегурочку.

А потом она долго и тихо плакала, повторяя: «Я знала это. Я подозревала. Так и должно было случиться». Сколько прошло дней или месяцев между счастьем праздника и этими ее слезами, сказать Зверстр не мог.