Читаем Убить Зверстра полностью

Он видел, как выходила из вагона старуха, его соседка, которая затем не смогла или не захотела его узнать. Она коротко кивнула кондукторше на прощанье и быстро сунула ей в руку использованный талон. «Она принимает талоны от тех, кто часто с нею ездит, кого она знает» — сделал он вывод, но не успел сформулировать вопрос о том, зачем это нужно старухе, как тут же получил на него ответ. Кондукторша зазвенела мелочью, взяла с ладони какие-то копейки:

— Бабушка, — окликнула стоящую одной ногой на земле старуху. — У меня же для вас сдачи не было, помните? Возьмите теперь.

Старуха чинно приняла причитающуюся ей долю «прибыли». Троллейбус загрузился новыми пассажирами и, скрипя сочленениями, тронулся с места.

На следующей остановке Зверстру пора было выходить. Он подумал, что стоит улучить момент, когда его обидчица окажется возле двери, и тогда, перед выходом, прижать ее и принудить вернуть пятерку, «штраф». Но отбросил эту мысль. Хотя не потому, что добровольно его «уплатил», а чтобы не запомниться кондукторше лицом — береженного бог бережет.

Не запомниться, вовремя уйти, уклониться, стерпеть, не высовываться — такой образ жизни он сам избрал и был доволен им. Он все время жил в стороне от людей, как бы наблюдая за ними. Тогда он чувствовал себя, некоторым образом, сверхчеловеком. Ему казалось, что они копошатся в своей поганой, смердючей жизни, как навозные жуки в отхожей куче, не замечая в стороне от себя зорких глаз охотника. Он умел одним стремительным набегом вырвать из их рядов намеченную добычу и скрыться так же незаметно, как до этого наблюдал за ними.

Теперь ему стало горько от этой мысли. «Не запомниться…». В каких-то изначальных событиях, не связанных с ним конкретно, его изломали, использовали, как столовую салфетку, и выбросили, отвергли. Нет, никто ему не сказал слов: «Прочь! Вон!». Никто не прогнал, не вытолкал, не отстранил. Он сам с собой это сделал, но лишь потому, что чувствовал заложенный в нем рок, потому, что по их вине родился страшным девиантом, не таким, как они.

И теперь он в стороне не потому, что наблюдает за ними, а потому что таится от них, прячется. Он сам, оказывается, пребывает на отхожей куче, скрывая свое родовое увечье, в котором неповинен.

А не повинен ли?

Этот вопрос завис над ним, оставшись без ответа. Пока без ответа, ибо Зверстр знал, что он, до сих пор толкавшийся в недрах его сознания, как толкается дитя в лоне матери, уже всплыл наружу, родился, обозначился словами. Он мучительно произвел его на свет и вернется к нему, чтобы разглядеть свой плод со всех сторон.

Кинув равнодушный взгляд на кондукторшу, «раздевавшую» очередного «клиента», он выдавил улыбку и вышел. От сердца немного отлегло. Раз у нее такие спектакли запускаются по несколько раз на маршрутный круг, то она его не запомнит.

Домой идти не хотелось, но он вспомнил, что его ждет воющий на лестничной площадке пес, и поспешил туда. Однако вместо того чтобы впустить Рока в квартиру, он выпустил из нее Бакса и повел их гулять. На пустыре за домами, где обычно пацанва выгуливает своих питомцев, никого не было. Не то время. Но это и к лучшему. Псы гонялись друг за дружкой, пытались поймать наглых ворон, неохотно взлетающих над землей и снова садящихся неподалеку. А он имел возможность вновь вернуться к тому, от чего его отвлекла шельма-кондукторша.

Да, воспоминания приходят в старости, как завершающий этап жизненного цикла. За-вер-ша-ю-щий. Тогда его эта мысль встревожила, а теперь он спокойно констатировал диалектику человеческой природы, в нем родилось то, что и в каждом, когда подходит понимание конца, — смирение. И все же он не мог в это поверить по-настоящему...

Так-так… Возраст он имел хороший, смертельная болезнь — ерунда. Что же остается в сухом остатке? Воспоминания — заключительный этап… цикла. О! Просто какого-то цикла. Может, что-то новое начинается в его судьбе, а что-то отмирает, посылая импульсы о своей кончине?

Ему немедленно захотелось уединиться и обдумать план сегодняшнего вечера. Кое-что успело созреть в его голове. Дерзкое и новое. Неожиданное даже для него.

7

Из дому он снова позвонил соседке на работу. Близился конец рабочего дня, и он хотел ее застать на месте. На том конце ему ответил незнакомый голос. Он уточнил:

— Это гостиница «Украина»?

— Да.

— Бухгалтерия?

— Да. Вам кого?

— Простите, можно Елену Моисеевну к телефону?

— Перезвоните минут через десять, — ответили ему и бросили трубку.

— Что случилось? — спросил он через десять минут, услышав расстроенный Ленин голос.

— Ничего. Что ты хочешь?

— Докладываю: собак я уже выгулял. Рановато немного, но у меня, по-моему, снова температура поднялась. Хочу пораньше лечь в постель.

— Ладно, — бросила она и отключила связь.