Читаем Убить Зверстра полностью

— Есть надежда, что это временная гипертензия, обусловленная гормональной перестройкой. Но ее нельзя провоцировать неправильным образом жизни, сильными эмоциями, волнениями, стрессами, сложными отношениями. А вы как себя ведете?

— Как? Как я себя веду? — топая следом за врачом, огрызалась больная.

— Пишете стихи, волнительные, — это раз. Чувствуете — это два. Нарушаете сон, блуждая по звездам, — это три. Если вам этого недостаточно, то я начну перечислять и остальное.

— Достаточно. Везите меня к Гоголевой, — она вяло, но по-деловому забралась в машину, продолжая возмущаться: — Как это «чувствуете»? Что же мне, одеревенеть, что ли?

Без нее нам сразу стало холодно и неуютно.

***

Февраль — месяц еще зимний. Но весна в это время уже начинает накапливать потенциал. На комнатных растениях увеличиваются почки. Наши четвероногие друзья теряют подшерсток и облекаются в летний наряд. Мужчинам чаще приходится делать стрижку, а женщинам — маникюр. Идет не только количественный рост, но и обновление клеток, то есть мы улучшаемся качественно, становимся новее. Хи-хи! Хуже, если это не так. Тогда в апреле-мае жди приключений со здоровьем.

Я говорю об этом с удовольствием, потому что через несколько дней после госпитализации Ясенева затребовала заколки для волос и маникюрные щипчики. Когда я приехала к ней, она передала мне несколько страниц со стихотворными текстами, свидетельства «беспробудных» ночей и «успешной» терапии, и велела отнести их в «Транспортную газету» главному редактору Лукину Митрофану Васильевичу, ее другу и почитателю.

И будет вновь зеленый всплеск листвы,

Веселый ветер пустится в загулы.

Небытие я снова обманула,

Я ускользнула от тугих объятий тьмы.

В свете вышеизложенного мне эти строки понравились. В них был не только отчет о самочувствии, прогноз на ближайшие перемены в мироздании, утверждение факта победы в сакральном поединке с извечным людским врагом — мороком. Это была программа завтрашних деяний:

Вновь прежних рифм продлится перезвон

И музыка высокой вашей прозы.

Все будет снова!

Слившийся наш образ

Разбередит умы, ибо бессмертен он.

Чего уж там! Разбередит, конечно. Я до сих пор, заходя в ее кабинет, слышу его голос, будто он здесь, рядом находится. Ух-х! — мороз кожу пробирает, такая спружиненная эмоциональность исходит от них двоих. И главное, висит в воздухе не дни, а месяцы.

Ничего удивительного. Слышали эти стены его голос еще, когда он не был таким барственно-невозмутимым — только на людях, естественно, — еще, когда появлялся здесь покладистый и предупредительный. Хорош, не спорю. Умен, просто в рот засмотришься. Маг! Рядом с ним уверенно чувствуешь себя козявкой. И не только я. Доводилось наблюдать, как втягивали головы в плечи и другие умники, едва только он останавливался рядом и застывал, скрестив руки на груди и покачиваясь с носков на пятки.

Правильно говорит Гоголева, что глаза человека — это мозг на периферии. У этого паразита глаза обыкновенные — не большие и не маленькие — нормальные такие, скорее темно-медового цвета, чем карие, но когда он смотрит на тебя, сразу проваливаешься во все двадцать томов его романов, а там… Короче, сначала лучше подковаться у Пети Успенского, Дани Андреева, а то и Гурджиева почитать, а потом уже браться за нашего Грозового. Это тогда у него было двадцать книг, лет шесть назад, теперь больше, но считать его романы ему на славу я не буду из принципа.

Во-первых, непонятно, чем он взял Ясеневу. Да, представьте, при всем при том! Она тоже оч-чень незаурядный человек, так еще же и красавица. Пусть он умоется рядом с нею! А энергия, предприимчивость? — это же просто не каждому мужику такое богатство дано. Ого-го, знали б вы, как она тогда крутилась! Где силы брала? А во-вторых, когда? Когда это произошло? Почему, когда он был здесь, я ничегошеньки не замечала? Ну, приходил, отчитывался о работе (Ясенева была его шефиней, некоторым образом), делился творческими планами — прямо на ходу импровизировал, что-то возражал на замечания о его произведениях, строил прожекты на дальнейшую совместную работу — и ведь точно же заливал, гадюка! Бегал к ее мужу за гонорарами и зарплатой.

Змей, аспид! Вполз в душу, а теперь и сам мается. Так ему и надо!

Павлу Семеновичу Ясеневу иногда говорят, что, мол, как это Дарья Петровна любит этого конъюнктурщика, бездарь, выскочку и проходимца. А он только улыбается:

— Неправда, моя жена не станет хорошо относиться к недостойному человеку. Он талантлив.

— Он паразитирует на литературе. Этим нельзя торговать. Это — святое! — горячился кто-нибудь из рядовых гениев.

— У него свой жанр и свои читатели. Его многие любят, не только Дарья Петровна.

— Его любят невзыскательные люди. Почему она уподобляется им?