Читаем Убить Стивена Кинга полностью

Когда на пятый или шестой день он рассказал мне о том, как происходил его арест в Форте деи Марме, я понял, что именно с этого события должна начинаться книга. Тихое солнечное утро на курорте для богачей, и вдруг – полиция, наручники, изнурительный переезд в Венецию… А потом Алимжан упомянул, как его выпускали из тюрьмы, как никто не встречал его, а собранные за время тюремного срока газеты и журналы с упоминанием его имени сыпались из рук, и я понял, что это и есть кульминация всей истории о богатом и скандально знаменитом человеке. Его фигура, ковыляющая по ночной улочке пустынного итальянского городка Толмедзо, стала для меня знаковой. Это была готовая сцена из фильма, ещё никем не снятого, – одна из самых выразительных и грустных сцен: тишина почти уснувшего Толмедзо, одинокий и забытый всеми человек и тюремная дверь позади, растерянность от внезапной свободы. Совсем недавно он был центром внимания, журналисты наваливались на него со всех сторон. И вот вокруг никого нет… «Взяв пакет с газетами и журналами, я поспешил к воротам. В воротах была дверь. Я потянул её на себя, и она отворилась. Не оборачиваясь, я вышел на улицу. Толмедзо встретил меня абсолютной тишиной. От нагревшегося за день асфальта ещё исходило тепло, а воздух уже наполнялся вечерней прохладой. Осмотревшись, я никого не увидел и только теперь понял, что я ожидал истеричных репортёров, фотографов, телевизионщиков. Они преследовали меня всюду. Они появлялись чуть ли не из-под земли, когда на меня надевали наручники и когда возили по судам. Они были возле меня всегда. И вот теперь никого из них не было передо мной. Никто не подкарауливал меня у ворот тюрьмы. Поблизости не было ни души…»

Сегодня могу уверенно сказать, что я доволен выполненной работой. Эти мемуары не похожи на другие. Когда я заявил на пресс-конференции, что книга «Мой шёлковый путь» – художественное произведение, журналисты посмотрели на меня с непониманием. «Вы называете эти мемуары художественным произведением?» – в их глазах стоял вопрос-насмешка. Но я-то знал, о чём говорю, я-то знал, какую гигантскую работу мы проделали. И мне плевать на их мнение. Есть много уважаемых мною людей, которые по достоинству оценили этот труд. Одна из причин, позволяющих мне сказать, что я доволен собой в качестве автора литературной записи заключается в том, что мне позволили остаться собой, не перегибали через колено.

Разумеется, я написал бы многое по-другому, будь это моя личная книга, но тут – воспоминания постороннего человека. Во время работы я даже не задавал вопросов, потому что вопросы – это всегда то, что интересует лично меня в обсуждаемой теме, это уже журналистика, выкапывание информационного тоннеля, по которому намереваешься двигаться, то есть выстраивание темы под свой замысел, а я старался отстраниться от содержания. Журналисты выспрашивают, чтобы добыть факты, а я расспрашивал только для того, чтобы получить полноценную картину: какое время суток, какая погода, сколько людей, долго ли и т.д.

Почему я вспомнил об этой работе?

Потому, что с этой книги начался этап, когда я позволил себе убрать из литературного пространства моё «я». К этому моменту мне почти удалось побороть честолюбие, что позволяло остаться в пространстве чистого творчества и чистого профессионализма. Публикация книг потеряла для меня всякую значимость. Хочу для себя сочинять – пожалуйста, никто не мешает, есть Интернет, куда можно поместить написанное, если хочется поделиться моими произведениями с кем-то.

Сколько было раньше предложений, имевших прямое отношение к режиссуре и написанию сценариев! На деле же они оборачивались жесточайшей интеллектуальной эксплуатацией и тотальным подавлением творческого начала. Я готов был идти в дворники, лишь бы не зарабатывать на пропитание писательством, убивающим во мне писателя, и режиссурой, выжигающей во мне любовь к кино.

Вспоминается Марина Цветаева: «Я не паразит, потому что я работаю и ничего другого не хочу кроме как работать: но – свою работу, не чужую. Заставлять меня работать чужую работу бессмысленно, ибо ни на какую кроме своей и чёрной (таскать тяжести, прочее) неспособна. Ибо буду делать её так, что меня выгонят». По природе своей я трудоголик, раньше мог сутки напролёт не подниматься из-за стола, не есть, не пить. Однако я занимался моим делом – тем, что любимо, что естественно. И как невозможна для любящих родителей мысль об истязании своего ребёнка, так и для меня невозможно было издеваться над любимым делом».