Читаем Убить голыми руками полностью

– Понятия не имею. Но могу разузнать. – Ямамото разлил коньяк и, к ужасу Куямы, не обошел и его. Они выпили за успешное расследование; Куяму прошибла слеза, и он начисто забыл о том, что напоследок собирался расспросить оператора о Фукиде. В мозгу свербила одна-единственная мысль: отчего это человек с такими женственными наклонностями не питает пристрастия к каким-либо напиткам помягче и послабее?

Куяма вернулся домой вечером. Мать подала ему ужин и, пока сын ел, не-проронив ни слова, смотрела, как убывает еда в тарелке. Маленького роста, улыбчивая, чуть более пухлая, чем принято у японок. И, пожалуй, более образованная – читает по-английски, по-французски. Возможно, она даже умнее своего мужа – человека с положением, но это никому и в голову не придет. Пока мужчины заняты едой, она молча сидит рядом, опустившись на колени, готовая в любой момент вскочить, чтобы принести еще риса, подлить пива или сакэ, подвинуть поближе соевый соус или приправы. Если мужчины расположены к разговору, она поддержит беседу и промолчит, если мужчина, как сейчас ее сын, погружен в свои мысли. Вот такая картина семейной жизни должна предстать перед гостем.

Лишь когда Куяма запил чаем последний кусок, мать встревоженно улыбнулась ему.

– Отец ждет тебя.

Она могла бы и не говорить этого: конечно же, отец ждет его, поскольку прекрасно знает, какое расследование ему поручено. А может, старик-то и замолвил за него словечко перед Шефом. Ничего не попишешь, придется ^давать отчет. Мать осталась за дверьми кабинета, поскольку, по семейным традициям, женщинам не положено присутствовать при обсуждении служебных дел. Вести семью и домашнее хозяйство – обязанность женщины; работа, добывание денег, забота о престиже – дело сугубо мужское. Куяме вдруг вспомнился вечер в американском университете, когда студентам прочли лекцию о японском образе жизни. «Главная сила современной Японии заключается в том, что каждый знает свое место“, – заявил лектор. Бог ты мой, какая разразилась дискуссия! Одни завидовали японцам, так как американцам именно этого и недостает: они потеряли уверенность в себе и не находят своего места в жизни и в обществе. Другие, напротив, порицали его соотечественников, а японскую иерархическую систему и вовсе заклеймили как профашистскую. Девушки же, узнав о роли, отведенной в стране женщинам, резко, чуть ли не злобно напали на Японию. Они с таким жаром отстаивали свою правоту, словно опасались, что и у них того гляди введут восточные обычаи. „Ни за какие блага не вышла бы замуж за японца!“ – подытожила одна из девиц их общее мнение. „Где ты найдешь такого дурака-японца, который бы на тебе женился!“ – мысленно ответил ей Куяма.

Закрывая за собою дверь отцовского кабинета, он улыбнулся. Если бы знали американцы, что это всего лишь видимость! Когда он отправится на покой и родители останутся одни, отец все расскажет матери и они шепотом долго будут обсуждать его, Куямы, шансы на успех. Точно так же они на равных обсуждают денежные вопросы и служебные дела отца. Куяма лишь в Америке окончательно понял, что у них дома глава семьи – мать, якобы бесправная, безгласная японская женщина. Жизнь – это театр, где матери тоже приходится играть свою роль.

Вернувшись к себе, Куяма удобно расположился на циновке, налил пива и углубился в записи по делу Адзато.

Дэмура отправился домой на такси. В эти вечерние часы в автомобиле можно было добраться быстрей, чем на метро, а Дэмура спешил. Он нервничал, поскольку никогда не приходил домой так поздно, и знал, что жена ждет его к ужину. Надо было бы позвонить ей из дома Адзато. Дэмура мог быть уверен, что жена не скажет ему ни слова упрека, лишь взглянет печально и с укором. У него сжалось сердце, когда он открыл дверь в свою квартиру.

Эноеду ужин ждал на столе. За едой он вновь просмотрел свои заметки; завтра их надо будет перепечатать в нескольких экземплярах. Должно же быть документальное подтверждение его работы по заданию центрального отдела расследований. Он сложил в мойку грязную посуду, бережно спрятал в портфель бумаги с записями и лег спать. Жена не промолвила ни слова, и все же Эноеда знал, что она не спит.