Читаем Убить Чужого полностью

Стало быть, прощай, Волга, прощайте, картавые звонкие чайки, ребристый песок на мелководье — как отпечаток Божьего пальца, ящеричная сетка солнечных бликов и лениво клубящиеся на обрывчатом бережку отражения волн… Теперь любуйся на всё это издали, с борта пароходика… при условии, что хотя бы пристань уцелеет. А на пляжах и отмелях будут теперь колыхаться влажные коричневые туши чужих…

Георгий остановил тачку возле бара — так пышно именовался бетонный квадрат под жестяным навесом, прилегающий к строению из белого кирпича. Архитектурно оно и само напоминало кирпич с окнами, дверью и реликтовой надписью «Магазин». Эх, где вы, невозвратные светлые дни, когда магазины ещё назывались магазинами, тачки — тачками, люди — людьми…

Торговая точка была обнесена тонкой металлической оградой, которую от великого ума додумались выкрасить серебрянкой. Кладбищенские мотивы. Как раз под настроение.

Продавщица на точке правила новая. Этакая малость перезрелая хуторская красавица. Лёгкая мордастость в сочетании с сильной глазастостью.

В другой бы раз смена власти за прилавком огорчила Георгия — новые всегда не доливают. Чтобы доливали, надо познакомиться, подружиться, бывает даже, что и переспать. Беспрекословно приняв высокую пластиковую посудину, добрая треть которой была заполнена пеной, мрачновато-задумчивый, он присоединился к двум другим человеческим особям, что сидели под жестяным навесом, причём каждый за своим столиком, полуотворотясь друг от друга. Один — Володька из «Початка», второго, одетого не по-дачному, Георгий видел впервые. И сто лет бы ещё не видел. Холёное начальственное рыло, надменные оловянные гляделки. Самоуважение, как говаривал опальный ныне классик, титаническое.

Георгий поздоровался. Володька, ясное дело, ответил. Второй спесиво промолчал. Ну и чёрт с тобой!

— А чего это ты порожняком? — подначил Володька. — Камушки кончились?

Внешность ему явно досталась в наследство от татарских оккупантов: был он смуглый, скуластый, смолоду высохший в корешок и с тех пор уже не меняющийся…

А может, переживём, а? Татар-то вон пережили… Хотя что татары? Татары — люди…

— Да, — отрывисто сказал Георгий. — Кончились.

Пена в пластиковой посудине оседала издевательски медленно. Не дожидаясь, пока пиво согреется, хлебнул, утёрся.

— Спруты! — проклокотал с ненавистью.

За соседним столиком шевельнулись.

— А кого это вы — спрутами? — неприязненно поинтересовались оттуда.

Ишь! Правда-то глаза колет. Не иначе сам на них работает. За хозяев обиделся…

— Уродов, — любезно пояснил Георгий.

— А уродами? — хищно спросил оловянноглазый.

— Спрутов.

Володька, встопорщив в улыбке рыжеватые прокуренные усы, поглядывал с любопытством то на одного, то на другого.

— А вы знаете, что вам может грозить за такие высказывания? — помолчав, напряжённо спросил незнакомец.

Георгий пил пиво. На лице его было написано блаженство, под которым, однако, таилось бешенство.

— Ничего, — беззаботно отозвался он, ставя на столик опустевший пластик. — С детства, знаете, не люблю обитателей океанских глубин. Какие-то они все… бородавчатые, склизкие… А что, есть закон, охраняющий честь и достоинство любого головоногого? Так мы ими вроде закусываем… — И Георгий в доказательство шевельнул пальцем лежащую перед Володькой вскрытую упаковку сушёных кальмаров.

— По-моему, вы имели в виду не обитателей океанских глубин…

— Да я много кого имел… — И похабная ухмылка в придачу.

Рыло окаменело.

— Это пошлость, — объявило оно.

«Ну, гад, — стиснув зубы, подумал Георгий. — Сейчас я тебя уделаю…»

— Нет, правда! — с подкупающим простодушием обратился он к Володьке. — Вот господин обвиняет меня в разжигании межвидовой розни…

— Я не обвиняю, — буркнул господин.

— Нет, многие разжигают, — проникновенно продолжал Георгий. — Умышленно внедряют, например, в сознание народа, будто волки поголовно хищники! Да, согласен, встречаются среди них и такие. Но зачем же всех-то под одну гребёнку?

Володька хрюкнул. Господин раздул ноздри.

— А я-то — интернационалист! — оправдывался Георгий. — Даже не интернациалист, а этот… интер… Как будет «вид» по-латыни?

— А хрен его знает, — лыбясь, сказал Володька.

— Причём не сразу им стал, Володька, не сразу! В детстве, вот те крест, даже монголоиды мне странными казались. Чужими. Ничего, привык. Люди как люди. Потом негры. Тоже привык. Сейчас, не поверишь, увижу гориллу по телевизору: а что, думаю, человек как человек… Но не всё же, что шевйлится, роднёй считать!

Оратора прервал полый звонкий стук. Это холёнорылый, в два глотка прикончив банку «пепси», нервно поставил её на столик. Затем встал и с презрением удалился.

— Кто такой?

Володька пожал плечами.

Георгий взял свою посудину и снова пошёл в магазин.

— Повторите, будьте добры…

И пива ему было отпущено чуть больше, а пены чуть меньше, нежели в прошлый раз. Возможно, за вежливость. Так вот и налаживаются помаленьку добрые человеческие отношения. Человеческие. Подчёркнём это особо.

— На Волгу ходил сегодня? — вернувшись, спросил он Володьку.

— Ходил… — усмехнувшись, промолвил тот.

— И как водичка?