Читаем Убийца полностью

Женщина не вырывалась, но низкие ворчащие звуки то и дело слетали с ее губ. Вдруг она жутко заскрипела зубами. Губы раздвинулись, обнажая зубы. Она оскалилась – казалось, вот-вот плюнет.

Майло весь поджался, но ничего не делал, только смотрел на нее.

Женщина захохотала. То есть раскрыла рот во всю ширь, демонстрируя больше пустот, чем зубов, и испустила низкий, какой-то бесполый звук, закончившийся чем-то похожим на высокое кудахтанье.

Это напугало ребенка. Его маленькое тельце задрожало, он заскулил еще громче, чем раньше, и замолотил по продавленному матрасу кулачками и пяточками. В панике малыш едва не скатился за кровать, но, к счастью, между стеной и дальним краем матраса были вставлены упаковки с памперсами, они и не дали ему упасть. Хотя, вполне возможно, их сунули туда вовсе не с этой целью, а просто потому, что в комнате не было для них другого места.

Майло начал:

– Я изви…

Женщина зашипела, словно кошка, и попыталась его пнуть.

– Мэм…

– Фхххх!

Продолжая наблюдать за ребенком, я бросал быстрые взгляды по сторонам, осматривая комнату.

Серые стены в пятнах мочи, комод из некрашеного дерева, щербатый верхний ящик. На комоде еще подгузники и белая пластиковая сумочка. В комнате буквально негде ступить из-за коробок с детским питанием. Здесь же и взрослая еда в консервных банках: спагетти, рагу, супы, овощи. На коробке с печеньем, как на подставке, была раскрыта большая старинная Библия в красном переплете.

Слева от комода был проход в ванную комнату, без двери. Там на крышке унитаза примостилась переносная походная печка, которую, видимо, топили брикетами Стерно. На краю раковины балансировал ручной нож для консервов.

Топлива в плите почти не осталось: стенки резервуара покрывала тонкая пленка пурпурного парафина. Готовить в таком тесном, непроветриваемом помещении опасно: можно угореть, а то и устроить пожар. Может быть, поэтому приоткрытое окно в ванной подпирали две банки куриного супа. А может, то была просто попытка ослабить вонь.

Ребенок продолжал выть. Женщина на полу состязалась с ним в громкости, ругаясь без слов, мотая головой и шипя всякий раз, когда Майло пытался принести ей свои извинения. Такое поведение только продлевало ее несвободу, а несвобода еще сильнее распаляла ее гнев.

Некрасивая женщина и шикарный малыш. Румяный, светловолосый, в пушистом голубом комбинезончике.

– Мэм, – сказал Майло, – постарайтесь успокоиться, чтобы я мог снять с вас наруч…

Женщина завопила. Младенец побагровел и покатился в обратном направлении, к краю кровати. Я подхватил его. Тяжеленький. Он бился у меня в руках, изгибая спинку, отводя назад голову и снова резко возвращая ее на место. При каждом движении он ударялся лбом мне в щеку.

Два очка мелкому.

– Ну, ну, тихо, – сказал я.

Он завизжал еще пронзительнее.

По всей видимости, на этот раз его вопли достигли того предела, за которым терпение его матери истощалось, потому что она вдруг прекратила бороться и сказала:

– Коди, тише. – Сказала негромко и ритмично, как, бывает, говорят матери, укачивая младенца. Однако гнев еще чувствовался в ее голосе, и, наверное, поэтому мальчишка и не подумал успокоиться, а продолжал яростно выкручиваться из моих рук.

– Эй, приятель, – сказал я. Его слезы брызнули мне на лицо. Я крепче обхватил его маленькую грудку, прижал его руки к бокам, чтобы он не повредил себя ненароком, и тихо зашептал ему в ухо: – Ти-ше, Ко-ди, Ко-ди, ти-ше, ти-ше…

При этом я старался, чтобы мои нашептывания совпадали по ритму с его криками – мой коронный номер с ревущими младенцами. Им ведь важно не что ты им говоришь, а как. Он дернулся еще пару раз, и его тельце точно окоченело. Примитивное утешение гипнотической мантры подействовало.

– Я сниму наручники, мэм, только ведите себя спокойно, – сказал Майло.

Женщина тихо выругалась.

Лейтенант выждал еще пару секунд.

– Снимай, ублюдок, буду вести себя тихо, – сказала она.

Освобожденная, женщина сразу же бросилась ко мне и вырвала из моих рук ребенка. Коди, испустив протяжный вопль облегчения, зарылся носом ей в грудь. Прижав его к себе, она шагнула назад, к стене из подгузников, и указала подбородком на дверь.

– Уходите! Избавьте меня от вас!

– Мне и вправду очень жаль, мэм, – сказал Майло.

Женщина еще крепче прижала к себе Коди. Тот захныкал.

– Изыдите, проклятые! – Ее голубые глаза были подернуты сеткой кровеносных сосудов, набухших от ярости.

– Мы сейчас уйдем, мэм; я только хочу убедиться…

– Нет! Не говорите ему!

– Кому – ему?

Женщина улыбнулась.

– А ты будто не знаешь, ублюдок! Это же он вас послал!

– Мэм, я глубоко сожалею о случившемся, но я не понимаю…

– Ему! – воскликнула она. – Тому, кто был бы благословен, а стал проклят. Тому, кто пожирает пасхальные жертвоприношения и пачкает свою пасть невинной кровью.

Майло посмотрел на меня.