Читаем Убийство Джанни Версаче полностью

«В таких местах быстро понимаешь, кто чего стоит, — продолжает Кауфман. — Начинал он, весь выряженный в дорогие одежды; продолжил в джинсах, футболках и кожанках; а заканчивал уже в полной рванине. При банях люди приживаются тогда, когда им нечего больше ловить в собственной жизни. Вот они и сидят в барах до закрытия, а затем в банях до закрытия — и так они вроде бы избавляются и от одиночества, и от необходимости о чем бы то ни было задумываться, — рассказывает Кауфман. — Окукливаются, уходят в себя, зловеще затаиваются. Приходится, однако, их оттуда выуживать, ибо нужно». Эндрю появлялся в «Мустанге» по субботам в два часа ночи (после закрытия баров) и оставался там до следующей ночи, питаясь лишь сладостями из автомата или (реже) отлучаясь на полчасика в мексиканский фастфуд неподалеку перехватить какой-нибудь буррито. «В пять часов пополудни начиналась „Розанна“[51], и он эту муть смотрел не отрываясь».

Кауфман пришел к заключению, что Эндрю страдал депрессией и отличался «крайне низкой самооценкой. Он вел одновременно несколько параллельных жизней. Вообще-то он походил на утопающего». Обуявшие Эндрю злоба и отчаяние, похоже, ускользали от внимания его всецело поглощенных собой друзей; они продолжали видеть в нем автомат по беззаботной раздаче денег. В этот же период Эндрю как раз и растолстел. Это было очень заметно, на грани непристойности. Он чувствовал неловкость, что его тело стало так сильно отличаться от его же собственного идеала мужской привлекательности. «Ему же нравились военные — моряки, десантники; чем крепче и мускулистее, тем лучше — плотные, накачанные, — рассказывает Эрик Гринмен. — Если он о ком-то говорил: „Смотри, какой симпатичный“, — то это непременно означало короткую стрижку, стройность и подтянутость».

«Эндрю уж точно никто бы свидания не назначил. Вот ему и приходилось сорить деньгами. Ни один симпатичный парень на него иначе бы и не взглянул. А ведь это ужасно много значит». «Эндрю всё больше проигрывал во внешности и пытался компенсировать это деньгами, — заявляет Эрик. — Из-за его личного обаяния и денег люди практически никогда не задавали ему лишних вопросов. Деньги всё улаживали».

Мрачные фантазии Эндрю щедро подпитывались кристаллическим метамфетамином, кокаином и порнографией. «У всех свои сексуальные фетиши, — говорит Эрик. — У него фетишем было смотреть вот это самое».

Эрик чувствовал, что сексуальные наклонности Эндрю сделались извращенными до той степени крайности, что исключали нормальный секс по обоюдному согласию. «Не знаю уж, чего именно ему было нужно — пороть парня плетью или заковывать в кандалы, — да и кто его знает? Для всего это требуется полная приватность. Но на видео у него всегда был секс со связыванием. <…> Эндрю всегда нравилось садомазо — больше со связыванием, с опусканием партнера, но не с удушением».

Хотя внешне Эндрю продолжал делать вид, что всё у него тип-топ, на самом деле он не только продолжал толстеть и погружаться в пучины депрессии, но и наращивать на этом фоне дозировку наркотиков, что, в свою очередь, приводило к плохо контролируемым вспышкам ярости.

На декабрьских рождественских каникулах 1996 года в Сан-Диего он то вел себя неправдоподобно тихо, то вдруг моментально взрывался и превращался в прежнего, маниакально-искрометного Эндрю. Однако, по большому счету, никого эти перепады не тревожили, ведь мало кто знал, что к тому времени Эндрю начал регулярно употреблять еще и морфин или демерол[52] для того, чтобы элементарно уснуть.

Эрик Гринмен, у которого Эндрю тогда жил, многократно становился свидетелем того, как глухой ночью Эндрю вставал, чтобы догнаться очередной дозой своего излюбленного кристаллического метамфетамина. «По утрам спускался в ужасном состоянии, весь разломанный», — вспоминает Эрик, но при этом еще и поучал: «Не вздумай баловаться крэком, Эрик. Это наркотик для гетто». В том мире, где вращался Эндрю, впрочем, наркотики и порнография были столь заурядными вещами, что никто и заморачиваться не хотел вопросами о том, как одно подпитывает другое и, как в случае Эндрю, приводит к эффектам, которые не могут не тревожить. Эксперты-психиатры, специализирующиеся на исследовании мотивов серийных убийств, однако, считают подобное сочетание по-настоящему гремучей смесью. Нарциссизм вкупе с патологической лживостью сами по себе уже указывали на пограничное состояние психики Эндрю; кроме того, налицо была и наследственная предрасположенность к психическому расстройству — достаточно взглянуть на мать и отца в семейном анамнезе. Но Эндрю искусно делал всё так, чтобы никто гарантированно не имел возможности свести все факты о нем воедино, сопоставить их и сделать выводы. Наконец, нельзя не отметить и высочайший уровень терпимости, характерный для его тогдашнего окружения. Все его друзья и приятели, по сути, попустительствовали его поведению, а то и поощряли его: «Ну да, типа это мы его, что ли, разорили, гуляя на его деньги, так, что ли?»