Элиаде Мирча

У цыганок

Мирча Элиаде

У цыганок

В раскаленном трамвае было нечем дышать. Торопливо продвигаясь по проходу, он сказал себе. 'Гаврилеску, тебе везет!' - в другом конце вагона у открытого окна оказалось свободное место. Он уселся, вытащил платок и долго утирал лоб и щеки. Потом засунул платок за воротник, обернул им шею и принялся обмахиваться соломенной шляпой. Старик, сидевший напротив, внимательно его разглядывал, будто силился вспомнить, где они встречались. На коленях у старика покоилась жестяная коробка.

- Ну и жарища! - обратился он вдруг к Гаврилеску. - Этакого пекла с тысяча девятьсот пятого года не было!..

Гаврилеску, продолжая обмахиваться шляпой, кивнул.

- В самом деле жарко. Но образованный человек все переносит легче. Вот, например, полковник Лоуренс. Вы что-нибудь знаете о полковнике Лоуренсе?

- Нет.

- Жаль. Я тоже мало о нем знаю. Войди он сейчас в трамвай, непременно пристал бы к нему с расспросами. Люблю побеседовать с образованными людьми. Надо думать, милостивый государь, те юноши были студентами. Студентами, весьма преуспевшими в науках. Мы вместе ждали трамвая, и я слышал их разговоры. Они говорили о некоем полковнике Лоуренсе и о его приключениях в Аравийской пустыне. Какая же у них память! Целые страницы из книги этого полковника читали наизусть. Одна фраза мне особенно понравилась, прекрасная фраза - о зное, которым встретила полковника Аравийская пустыня. Зной ударил его по темени, ударил его, как сабля... К сожалению, не помню слово в слово... Ужасный аравийский зной ударил его, как сабля, и он потерял дар речи.

Кондуктор выслушал с улыбкой всю тираду и протянул Гаврилеску билет. Гаврилеску, водрузив шляпу на голову, принялся шарить в карманах; бумажник не находился.

- Прошу прощения, - пробормотал он.

Постоянно забываю, куда его положил.

- Ничего, - сказал кондуктор с неожиданной доброжелательностью. - Время у нас есть. До цыганок еще не доехали...

И, повернувшись к старику, подмигнул. Старикан вспыхнул, обеими руками вцепился в свою жестяную коробку. Гаврилеску протянул банкноту, кондуктор, улыбаясь, отсчитал ему сдачи, а старик все шипел:

- Позор! Безобразие!

- Все говорят... - сказал Гаврилеску, снова обратив в веер свою соломенную шляпу. - Кажется, там и правда красивый дом, а какой сад! .. Что за сад! .. - повторил он и восхищенно покачал головой. - Поглядите, вот он, уже виден! - И Гаврилеску прильнул к окошку, чтобы разглядеть сад.

Кое-кто из мужчин будто ненароком приник к окнам. Но старик сурово глядел прямо перед собой, продолжая твердить:

- Позор! Следовало бы запретить!

- Там старые ореховые деревья, - продолжал Гаврилеску, - потому такая тень и прохлада. Говорят, деревья грецких орехов дают тень, только когда им за тридцать. Не знаю, правда ли7

Старикан будто не слышал. Гаврилеску повернулся к соседу, задумчиво глядевшему в окно:

- Там старые орехи, им не меньше пятидесяти. Потому так тенисто. В этакий зной приятно. Счастливые люди...

- Счастливые женщины, - поправил его сосед, не поворачивая головы. Там живут цыганки.

- Вот-вот, и я слышал, - подхватил Гав-рилеску. - Я езжу этим трамваем три раза в неделю. И даю вам честное слово, не было случая, чтобы их не помянули, этих цыганок. Да видел ли их кто? Я все думаю: откуда они взялись-то?

- Это дело давнее, - сказал сосед.

- Уж двадцать один год, как они здесь, - перебил его другой пассажир. Когда я впервые приехал в Бухарест, эти цыганки уже здесь жили. Только сад тогда был много больше. Лицей еще не построили...

- Я ведь этим трамваем регулярно три раза в неделю езжу, - продолжал Гаврилеску. - К несчастью, я учитель музыки. Я говорю 'к не-счастью', потому что не создан для этого, - добавил он, силясь улыбнуться. - У меня артистическая натура.

- Так я вас знаю, - вдруг вступил в разговор старикан. - Ну конечно, вы Гаврилеску, учитель музыки. Лет пять-шесть назад вы учили играть на рояле мою внучку. А я-то думаю: откуда мне знакомо ваше лицо?..

- Да, это я и есть, - продолжал Гаврилес-ку. - Знаете, я даю уроки музыки и много езжу на трамвае. Весной, когда еще не так жарко и дует ветерок, даже приятно. Сидишь себе вот так у окошка и катишь мимо цветущих садов. Я уже говорил вам: этим трамваем я езжу трижды в неделю. Здесь только и разговоров что про цыганок. Вот я себя и спрашиваю. 'Гаври-леску, - говорю я себе, - ну предположим, это на самом деле цыганки, ну ладно, но откуда у них столько денег? Такой дом - настоящий дворец, сад со старыми орехами, да тут пахнет миллионами'.

- Позор! - снова крикнул старик и брезгливо отвернулся.