Читаем У пределов мрака полностью

Внезапно дом зашатался, словно на него налетел торнадо; послышался грохот ударов во входную дверь.

— Откройте! — злобные крики перемежались со стуком.

Я спустился в темный вестибюль; теперь между мной и бушевавшим на улице гневом оставалась только содрогающаяся под ударами дверь.

Раздался пробежавший холодом по спине протяжный вопль, как будто на улице стая волков завыла на новую луну.

— Смерть ему!

Оконные стекла вибрировали, разбрасывая цветные лучи, словно волшебные призмы.

Дверь зашаталась под ударами какого-то тяжелого орудия; мерзкие ругательства, изрыгаемые нападавшими, обожгли мне уши.

Удары топоров и молотов и бешеные вопли сливались в сплошной грохот.

С камина упала статуэтка Будды, подняв облако пыли.

— Ты готов? — спросил меня Боек.

Это был мой одноклассник, мой спутник, мой посредник; он давно напоминал мне доктора Зелига Натансона и кого-то из двух работяг, появившихся у меня с гробом…

Он строго смотрел на меня, и в его голосе пропали нотки иронии. Он тихо произнес:

— Идем, Жак!

— Я иду…Но я устал, очень устал.

Со второго этажа донеслись невнятные жалобы; бесформенная масса скатилась по лестнице к моим ногам.

— Я страдаю, о, как я страдаю! — жалобно стонала груда лохмотьев.

Бледное лицо Боска повернулось к хнычущей грязной куче. Я не заметил жалости на его лице.

— Ты надеешься, что тебе не придется расплачиваться с хранительницей этой двери?

— Оставь его мне, — пробормотала несчастная.

— Нет, — неожиданно прозвучал чей-то безжалостный голос. — Сейчас ты воплощаешь любовь, а через секунду будешь воплощать ненависть.

Я увидел повернутое ко мне странное измученное лицо, по которому словно волны пробегали следы чьих-то мыслей и чувств.

— Берта! — прорыдал я. — Марта!.. Гертруда!.. Ах, Гертруда… малыш…

Я с ужасом отвернулся от страшной раны на горле.

— И дама Буллю, — прохрипел я.

Я увидел невероятные сцены ночных трагедий, услышал хрипы агонии на пустынных улочках, почувствовал запах крови в заброшенных особняках… Передо мной вереницей промелькнули жалкие номера отелей с постелями, залитыми кровью… Я увидел тела уличных проституток, искалеченные умелой рукой и брошенные на поживу бродячим псам на грязных пустырях. Услышал голоса уличных разносчиков газет, выкрикивавших на французском, английском, немецком, голландском или шведском языках новости о преступлениях, обнаруженных на заре.

Внезапно от двери с треском отлетела доска, и через дыру я увидел кипевшую за дверью дикую толпу с фонарями и факелами.

— Идем же, — повторил Боек.

Он схватил Маго, статуэтку из зеленоватого камня, и швырнул ее в окно. Стекло разлетелось на мелкие осколки.

Часы отбили двенадцать серебряных ударов. Я увидел, что за разбитыми окнами простирается туманная дорога, словно пробитая в толще неподвижного дыма, сливающаяся вдали в одну линию, исчезающую в неописуемом красном зареве.

— Смотри-ка, — сказал Боек, — даже здесь встречаются блудные сыны.

Он печально улыбнулся.

— Я иду следом за тобой, — сказал я.

У меня на сердце воцарились тишина и покой.

Я еще услышал, как разлетелась в щепки дверь и в прихожую ворвалась толпа. Но у меня под ногами уже лежала дорога из черного бархата, и рев человеческого бешенства долетал до меня издалека, словно последнее дыхание легкого бриза, пробегающего по ветвям высоких яблонь, четко выделяющихся на фоне тихого вечернего неба.

В тот раз, когда судьба впервые свела меня с ним…

Тогда мне было шестнадцать, я еще бегала в короткой юбочке, и у меня была густая грива золотисто-каштановых волос, сиянием окружавших мою голову.

Я не знаю, почему наш преподаватель, славный старикан с всегда набитым табаком носом, страстно любивший античность и клявшийся всегда только Гомером, задал нам такую странную тему сочинения, как «Посещение порта»? Ведь никогда раньше он не позволял нашему творческому воображению блуждать за пределами Фермопил и биографий царей и героев Древней Греции.

Неужели судьба, обычно покорно следующая воле Всевышнего, иногда разыгрывает иллюзорную забывчивость и позволяет себе благосклонно отнестись к проискам Дьявола?

Небольшое судно ожидало очереди перед сухим доком. Оно явно провело много времени в северных водах, и его вплоть до красного пояса на трубе сверкающим слоем покрывали кристаллики соли.

Какой-то мужчина выскочил из рубки, словно выброшенный пружиной, отшвырнул ногой змеившийся по палубе трос и спрыгнул на набережную.

Возившийся возле лебедки выпачканный в масле машинист окликнул его, обратившись к нему на фламандском, как к штурману.

Тот бросил в ответ короткую фразу, прозвучавшую, как ругательство, и машинист исчез.

Перед моими глазами находился ахтерштевень, на котором большими белыми буквами было написано название судна: «Иблис»

Мужчина заметил мой взгляд, присвистнул и сказал:

— Это не так, калоша называется «Ибис». Идиот, которому было поручено написать название, принялся развлекаться и добавил одну букву, испортив название и потратив уйму отличной белой краски.