– Это еще что такое? Почему я должен туда переезжать? Об этом и речи быть не может, Марион! Ты так просто от меня не отделаешься. Нечего за меня решать! И точка.

– Папа, я бы рада была найти другой выход, но ты представляешь опасность для самого себя и для окружающих. Если бы я услышала хоть один аргумент в пользу того, что тебе можно доверять, что ты собираешься изменить…

– В моем возрасте уже не меняются, поезд ушел. Что выросло, то выросло. Либо так, либо никак.

– Хорошо. Разговор окончен. Ты отправишься в дом престарелых. Они заберут тебя в первый понедельник следующего месяца. Эрик поможет, если что.

– Ты собираешься задействовать полицию? Лучше смерть, чем богадельня! И моя кончина будет на твоей совести, Марион!

– Папа! Это для твоей же пользы! Я тебя люблю и не хочу, чтобы ты себе навредил.

– Тебе не кажется, что ты перегибаешь палку? Я себе навредил? Меня чуть не раздавил автобус, и при этом я же еще и самоубийца? Ничего себе заявочки!

– Докажи, что ты встал на путь исправления, и я все отменю.

– Ну если ты настаиваешь, я попробую…

– Прекрасно, тогда я попрошу кого-нибудь периодически проверять твою квартиру, холодильник и личную гигиену. Этот человек будет посылать мне отчеты раз в месяц, и если я узнаю, что ты хамишь соседкам, не следишь за собой или сам себе копаешь яму, то попрошу Эрика отвезти тебя в дом престарелых. Бронь твоей комнаты я на всякий случай отменять не буду. Ты понял? Надеюсь, ты будешь благоразумен.

– Поступай как тебе совесть подсказывает, дочь моя. Посылай кого хочешь, наплевать, скрывать мне нечего. Я уже сказал, что умирать не собираюсь.

– Я обращусь к мадам Суареш.

– Еще чего не хватало! К этой мымре? Получше ничего не придумала? Она с радостью заявится ко мне в роли агента гестапо.

– Обещай, что не будешь чинить ей препятствий.

– Твоя мадам Суареш может хоть под мышками у меня понюхать, если ей неймется, милости прошу! Правда, она совсем не в моем вкусе… Уродина и гадюка.

– Окей, enough[2]. Я тебе позвоню дней через пять. К тому времени консьержка пришлет мне первый отчет. Папочка, целую!

Хм, консьержка твоя будет у меня как шелковая. И десяти дней не пройдет! Не успеет оглянуться.

Глава 9

Где бес не сможет, туда бабу пошлет

Мадам Суареш знает, почему она внушает такое доверие. А потому, что она образец порядочности. У нее это врожденное. И вообще она человек достойный, принципиальный и умеет выслушать собеседника. Так уж повелось, к ней тянутся люди, женщины и, между прочим, мужчины. Это чистая химия, быть может, благодаря ее духам. Opium от Ива Сен-Лорана.

Как бы то ни было, во всем нужен учет и контроль. Волосок к волоску. Совершенство ее пергидрольных кудрей обеспечивается ночной завивкой, и тут уж она не жалеет сил. Каждый вечер она облачает свою роскошную шевелюру в голубую сеточку, к прочим и немаловажным достоинствам которой относится и тот факт, что она сводит на нет опрометчивое желание ее мужа, если таковое возникнет, исполнить свои супружеские обязанности, и в этом голубая сеточка ничуть не уступает поясу целомудрия.

Проведя тяжелую ночь без сновидений – спасибо снотворным, которые она принимает скорее по привычке, чем по необходимости (ее супруг перестал храпеть после операции), она оккупирует ванную комнату, хоть освещение тут, в стиле восьмидесятых, оставляет желать лучшего.

Недрогнувшей рукой она запудривает герленовской “Терракотой” смуглое лицо и наносит тени на веки, в тон одежде. Широко разинув рот, оттачивает макияж, щедро умащает ресницы черной тушью Rimmel. Главное – открыть взгляд, подчеркнув карие глаза, как ее учила кузина-косметичка. При помощи карандаша обводит губы толстой линией песочного цвета, одним ударом убив двух зайцев – рот становится пухлым, как у Памелы Андерсон, а помада, как правило ярко-розовая, не вылезает на морщинки вокруг – прискорбные следы многолетнего пристрастия к ментоловым сигаретам.

Обычно она не подводит верхние веки, разве что по праздникам, хотя с мужем-водопроводчиком особенно не разгуляешься. Волей-неволей приходится признать, что ее жизнь сложилась бы иначе, выйди она в свое время за рассыльного Марселя Кошара, который дослужился как-никак до замбухгалтера в мэрии. Ну, с другой стороны, сорок лет назад на него смотреть страшно было. Сейчас бы ее это не отпугнуло.

Нет, сегодня ее пугает скорее то, что все принимают ее за португалку. Мало того что Суареш, так вдобавок еще и консьержка. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы прийти к такому выводу. Поэтому, встречая вновь прибывших, она старается сразу предупредить возможную ошибку: она француженка, как Марианна[3]. Как ее мать. Единственный португалец в этой истории – ее муж-водопроводчик.