Читаем У нас есть мы полностью

Максим целовала мои колени и пальцы ног, гладила спину, трогала за шею, пытаясь увидеть в полумраке комнаты мои глаза. Мы не могли спать – казалось, как только ты уснешь, всё изменится, исчезнет, и любое движение каждой из нас ощущалось движением одного слитого воедино существа, живущего одними нервами, одной кровеносной системой, дышащего одними легкими. Утром мы вскакивали и неслись на рыбалку – встречали рассвет с удочками в руках, чтобы потом, дико замерзнув, по утреннему холодку прижиматься друг к другу в маршрутке и неприлично улыбаться спешащим на работу пассажирам. Нам было совершенно безразлично, что подумают все эти бывшие «товарищи», которые нынче стали то ли гражданами, то ли господами, хотя какие господа могут в такую рань ехать в дребезжащем общественном транспорте?.. Единственное, что меня раздражало в Максим, – так это то, что она достаточно много пила, хотя в то время я тоже несколько отошла от своего привычного безалкогольного существования и регулярно составляла ей компанию. Когда она прочитала мою пьесу [Для того чтобы не утомлять читателя, не любящего драматургические шедевры, пьесу поместили в приложение.] – ее затрясло. Наверное, в тот день я действительно испугалась, потому что никогда раньше не видела Максим такой. Сказать, что она злилась, значит не сказать ничего: она бушевала, как шторм, как торнадо, не зная, куда и как вылить свою ярость. Пьеса, которую я так некстати подсунула ей, была о моей неудавшейся любви: о Той, после которой я долго и мучительно собирала осколки своего существа и пыталась заново научиться дышать, ходить, улыбаться. Непонятно, на кого больше злилась Максим: на меня ли, написавшую такую страшную вещь, или на Нее, разложившую меня на паззлы душевно-хирургическим путем. Беспомощные по– пытки успокоить Максим приводили к обратному эффекту: когда я попыталась уснуть, она тихо ушла за новой бутылкой коньяка, а потом, сидя на улице за столом под вьющимися виноградными лозами, запивала мою пьесу мучительными обжигающими глотками пополам со злыми слезами, и только бурный и какой-то отчаянный секс заставил расслабиться ее, сжавшуюся в туго натянутую тетиву готового выстрелить арбалета.

– Ты понимаешь, что написала страшную вещь? – спрашивала она. – Понимаешь? Так нельзя, надо, чтобы все было мягче, нежнее, чтобы не оставалось такого чувства обреченности, ведь человек, прочитавший твою пьесу, сделает вывод, будто однополая любовь ведет к трагедии.

– Я пишу как могу, как вижу, и не хочу приукрашивать жизнь, когда она такая, какая есть. Может быть, кто-то, прочитавший историю Аси и Яны, поймет, что бывают женщины, связываться с которыми явно небезопасно, и этот «кто-то» отойдет в сторону. Хотя вряд ли. Янина сумасшедшая харизма гипнотизирует, как удав кролика, тут только можно собраться с силами и просто отползти в сторону, пока еще не стало слишком поздно.

– Я приукрашивала в своем романе характер героини: поверь мне, она отнюдь не была такой лапочкой, как показана.

– Это твое право. Я вижу и пишу по-другому. В конце концов, Кафка и Сартр, Гоголь и Достоевский не приукрашивали действительность.

– Ненавижу Сартра. И Кафку.

– Ммм…

* * *

Утром мы уехали на электричке в Танаис, музей-заповедник, где находятся развалины древнейшего города, основанного греками еще в какие-то безумные века до нашей эры. Развалины городища, крошащиеся песчано-желтые камни выпирающих, вернее, вспучивающихся из-под земли стен, вызывали мурашки, проходящие по всему телу, а вид на реку со странным названием Мертвый Донец создавал смутное ощущение, что мы опять где-то вне этого времени и пространства зависли на странной кармической тропе, чтобы разрешить некие вопросы или раздать долги одной из прежних жизней. Высоченные августовские травы скрывали наши фигурки, пробиравшиеся по узкой тропе к роднику, и многочисленные кузнечики, стрекоча, отпрыгивали от нас, тревожащих их спокойное уединение. Максим рассказывала, как нашла на одной из танаисских полян, гуляя тут с одной из своих бывших жен, старинный серебряный рог. Я понимала, что ничего не хочу знать о ее прошлой жизни, но отказаться, не слышать – тоже было выше моих сил. Выжженная солнцем трава одуряюще пахла зноем, а стебли ее больно стегали по ногам, оставляя кровавые порезы на голых ногах, – мы бездумно оделись в короткие шорты и майки и теперь расплачивались потом и кровью, вдобавок еще искусанные комарами. Но что значила эта боль по сравнению с рассказами Максим о ее жизни, о тех, кого она любила или пыталась любить, о том, через какой ад она прошла по своей, выбранной ею, тропе!..