Читаем У меня девять жизней полностью

Под лежанкой листья были относительно рыхлыми — Володя раздвинул их и показал Кольке внутренний войлокообразный слой — синие нити, вроде водорослей. Этот войлок был сплошь покрыт крупными бледными муравьями. В их гуще сидели, как начальники, лупоглазые крапчатые лягушки. Одна не успела спрятаться и вытаращилась на свет, растопырив пальцы с круглыми присосками. Почему-то муравьи не трогали лягушек. А пониже, у самого пола, проходил туннельчик — на всю длину стены. Стоило заглянуть в него, как с двух сторон выпрыгивали крысы, дерзко взглядывали на людей и скрывались. На полу, под травяным ковром, тоже кипел муравьиный город — действительно, зоопарк!

— Ладно, — сказал наконец Колька. — Нас-то не трогают, переживем… Но дерево-радиостанцию я видел. Тоже кругом в муравьях.

— Видел — описывай.

— Процентов на девяносто. Послушай, Вовка… Где мы все-таки?

Бурмистров нашел в дневнике страничку, изрисованную формулами, показал:

— Я сегодня рано проснулся, понимаешь… Посчитал на досуге…

— Ну-у, если ты прав, — поразился Колька. — Если ты прав, тогда мы живем!

Володя оперировал с известными формулами соотношения времени в земном пространстве и в СП, но ввел новое исходное предположение: при переходе от одного пространства к другому время стоит на месте, а поэтому энергия не расходуется. Теперь выходило, что запас энергии сохранится в «Криоле» не сутки, как считалось прежде, а четверо суток без малого.

— …Тогда мы живем! Ага… Ты утверждаешь, что квантовые часы останавливались закономерно? И у нас еще трое суток в запасе? Ну, ты — гигант…

— Сначала проверь как следует. Бери карандаш.

— Очкарь, бумажная душа, — нежно сказал Колька. — Тетрадочки-карандашики.

Володя внимательно смотрел на него, прижимая очки к глазницам:

— Я бы не стал принимать это за истину. Умозрительные выводы… — он пожал плечами.

— Послушай, — сказал Колька. — Вчера у нас была альтернатива: или Земля, или мы пропали. Так? Сегодня тройной выбор. Либо Земля, и нам некуда спешить, либо СП, и мы имеем трое суток на обследование…

— Или пропали, — закончил Володя.

— Да. И опять-таки нам некуда торопиться. Главное, что некуда торопиться, и наши шансы теперь составляют два к одному.

Они посидели рядом, плечо к плечу. «Ах ты, дружище, — думал Колька. — Настоящий исследователь… Мы везучие все-таки, могли же влипнуть черт-те во что, а не-в этот райский зоопарк. И здорово, что мы не супермены, потому что те сначала стреляют, а потом думают. Хороши бы мы оказались; если бы вчера открыли пальбу по врачам, когда они кормили слепых поросят Рафкиной кровью…»

— Ну их всех, — сказал Колька. — Не вешай носа, выберемся.

— Я не вешаю коса. Свисти, пора к Рафаилу.

Явился лохматый охотник, Ахука. Раз-раз, — не слушая возражений, промассировал гостям ноги, еще сведенные после верховой прогулки. Раз-раз

— умыл, накормил завтраком. Он был взбудораженный, очень решительный… За едой прокричал: «Тан, Та-ан-и!» С дерева съехал орангутанг, заковылял в соседнюю хижину. Вынес и подал хозяину подзорную трубу.

Колька чуть не подавился. Охотник передал ему трубу и взволнованно замигал лохматыми ресницами.

— Серьезное сооружение, — одобрил Колька.

Объектив был примерно трехдюймовый. Стекла отличной шлифовки, оправы

— полированные, серебряные. Тубус твердого дерева, в широкой части обтянут той же кожей, из какой были сделаны плавки. Увеличение… ого! Тридцатка или сороковка, очень приличный инструмент…

— Ваше мнение, товарищ инженер? — спросил Володя. — По-моему, работа не европейская.

— Работа ручная, корешок, оправы чеканные, тубусы не вполне круглые…

Колька навел трубу на вершины дальних деревьев. Краем глаза он видел, что Ахука засиял и заулыбался.

— Вовк… Прямо над просекой — еще поющее дерево.

Посмотреть не успели. Из-за кустов, образующих как бы палисадник перед хижиной, вышел Брахак. Свежий, подбритый, поглаживал круглую седую бородку.

— Теперь начнутся дела, помяни мое слово, — сказал Колька.

Дела начались немедля. Ахука возбужденно что-то рассказал Брахаку — старик выслушал неодобрительно. Охотник взял у Володи инструмент, поработал тубусом. Брахак поднял плечи…

— Показывает, что мы знакомы с оптикой, — определил Володя.

— Угу. А старик темнит. Ох, дорого бы он дал, чтобы от нас избавиться.

Брахак проговорил длинную фразу, развел руками, сел. Ахука посмотрел на него с мрачным торжеством и вызвал обезьянку. И пока она подтаскивала — в три захода — овальные листья для рисования, мелки и мокрую губку, парни посовещались, и Николай попросил:

— Рафаи, Рафаи!

Ахука схватил мелок, нарисовал спящего Рафаила и над ним — солнце, чуть приподнявшееся над горизонтом. Рядом второй рисунок, на котором Рафаил сидит, и тут же Володя разговаривает с Ахукой. У всех троих заинтересованный и глубокомысленный вид, а время, судя по солнцу, — несколько после полудня. Рисунки были артистические. Володя сказал:

— Прекрасно рисует! Показывает, что Рафа до полудня не проснется.

— Нет, он чего-то еще добивается…