Читаем У германских друзей полностью

А за столом рядом с нами мало-помалу собралось полдюжины ребятишек — девчонки и мальчишки. Истребляют пончики и не сводят глаз с обер-мейстера.

— Своих у нас нет. Поэтому двери всегда открыты. Со всей улицы собираются. Трое этих вот пятилетних мужчин уже твердо решили стать трубочистами. Девочки мечтают стать хотя бы женами трубочистов… А ведь станут, знаю, учителями, химиками, инженерами. Нашу работу любят лишь в детстве. Что скажешь, работа очень нечистая, да и кому охота лазать по крышам! Но что бы там ни было — спутники, телевизоры, — трубы при этом должны быть чистыми! По этой причине мы и в чести. И если я с крыши вижу: кто-то рукой помахал, — машу в ответ. Иногда кажется, мы, чумазые, и вправду делаем человека чуть-чуть счастливее.

Наконец, о цилиндре. Откуда пошло, почему исключительно трубочисты сохранили его в обиходе? Рудольф Кюнь объяснил это так.

Когда-то трубы чистили все кто попало. В богатых домах это делали слуги. И конечно, эта работа не считалась любимой. Потом в Европе появились профессиональные трубочисты — бедные люди, выходцы из Италии. Спрос на их дело был очень велик. Найти трубочиста считалось удачей («Возможно, тогда и родилась примета: увидеть трубочиста — к счастью»). В качестве привилегии во всех городах трубочистам жаловали гражданство, разрешали носить цилиндр и саблю. И эти бедные люди так были счастливы, что даже и на работу ходили в цилиндре.

Повсюду выйдя из моды, у трубочистов цилиндр остался. Он стал как бы главным цеховым знаком («Наш брат без цилиндра — просто какой-то грязнуля. В цилиндре — другое дело. Сразу видно: идет трубочист!»).

Я спросил: где же теперь добывают цилиндры?

— О, это проблема, — сказал обер-мейстер. — На Рождество обычно приносят нам их в подарок старушки. Это все прошлый век.

— У вас, наверное, образовался запас?

— Да, есть штук пятнадцать.

О тайном желании гостя догадаться было нетрудно. И трубочист догадался. Он вышел из комнаты и вернулся через минуту с предметом, похожим на черный блин. Легкий удар о руку — и блин с металлическим звоном тайных пружин превратился в роскошный цилиндр, какому позавидовал бы даже Евгений Онегин…

Вот он, этот цилиндр, у меня дома на полке — на память о Лейпциге и о моих веселых друзьях-трубочистах.